Семь месяцев бесконечности - Боярский Виктор Ильич - Страница 118

Во второй половине дня погода резко ухудшилась. Очевидно, профессор был не на очень хорошем счету там, в небесной канцелярии, а может быть, просто Антарктида злилась на него за то, что он, будучи никаким лыжником, все-таки успешно преодолевал один из труднейших ее маршрутов, причем не просто преодолевал, а с огромной пользой для своей посягающей на ее антарктические секреты науки. Видимость порой падала до 200 метров, но, к счастью, застругов было поменьше, чем в первой половине дня. Ветер был практически попутным, и поэтому мы двигались очень быстро. К концу дня мы остановились в 25 милях от предыдущего лагеря. Сегодня наконец-то были получены координаты за вчерашний день, порадовавшие своей близостью к ожидаемым нами. Вечером, преодолевая штормовой ветер и начавшуюся метель, мы пошли в гости к профессору. Я вручил ему уже ставший традиционным подарок: часы «Ракета», а также ставшую уже традиционной поэму. Поэма понравилась. Привожу ее здесь в собственном переводе:

День рождения профессора мы встретили в координатах: 83,0° ю. ш., 106,2° в. д.

Метель, продолжавшаяся всю ночь, полностью засыпала наши двери, и поэтому, прежде чем вылезти наружу, я должен был каким-то образом, не выходя из палатки, немного освободить дверь от снега. Я лег на спину на спальный мешок и, упершись обеими ногами в дверь, несколькими судорожными и в то же время энергичными толчками немного ослабил давление снега на тент палатки. Этого было достаточно, чтобы открыть двери и выползти наружу. Остальные раскопки я провел уже с помощью лопаты, не переодеваясь и оставаясь, к великой радости собак, в том же скромном одеянии, в котором вышел принять снежный душ, а именно: в часах. Во время раскопок погода казалась мне неприятной и главным образом потому, что совершенно отсутствовал контраст, что сулило нелегкий день, однако уже через четверть часа, когда я вторично отправился в свое турне между остальными палатками, четверть горизонта была голубой. Настроение сразу улучшилось. Однако весь день проходил под знаком борьбы между клубящимися с южной и западной сторон горизонта тяжелыми темно-серыми тучами и солнцем. Когда солнцу удавалось пробить брешь в этом плотном экране, все вокруг сразу оживало: поверхность ледника раскрашивалась голубыми тенями застругов, поднимаемая ветром мелкая снежная пыль искрилась на солнце, да и свист ветра уже не казался таким печальным и безысходным. Но чаще все-таки побеждали тучи, и тогда все вокруг гасло, приобретая мертвенно-серый, однообразный цвет. Моя тень, которая в унисон с порывами ветра, трепавшего штормовку, изменяла свои очертания, уже не могла служить мне единственным надежным указателем правильности движения, так как растворялась в этой серой мути, а я опять не видел ничего, кроме беспокойной стрелки компаса и концов фиолетовых, нацеленных в неизвестность лыж.

Победителем в этой борьбе стали тучи: ветер стих, и установилась самая что ни на есть настоящая белая мгла, контраст исчез совершенно, и всю вторую половину дня пришлось изрядно покувыркаться на лыжах. Правда, к вечеру прояснилось, но опять ненадолго — нечего было и думать о том, что Брайтон отыщет нас завтра, если такая погода сохранится. Сегодня вновь, как и в первые месяцы нашего пути, мы почувствовали себя ближе друг к другу, более зависимыми друг от друга, более нужными друг другу. Нас объединила непогода, и сегодня мы все были по одну сторону баррикады, снежной баррикады, по другую сторону которой в яростной белой круговерти бушевала Антарктида. Неудивительно поэтому, что именно сегодня вечером, когда мы уже ставили лагерь, Джеф подошел к Кейзо и просто сказал: «Пусть рожает. Бог с ней!» Кейзо обнял Джефа. Я стоял рядом и все видел и слышал, и мне было радостно и приятно смотреть на своих друзей в одинаковых зеленых костюмах, похлопывающих друг друга по плечу. Главные оппоненты договорились, и судьба Тьюли была решена: ближайшим самолетом она отправляется на Восток вместе с двумя другими собаками. Я хотел сразу же порадовать Саню известием, что к ним на Восток направляется женщина, да еще к тому же на сносях. Однако провидение охранило Саню от этой приятной новости и отменило прохождение на сегодня. Радиосвязь не состоялась. Лагерь в координатах: 82,66° ю. ш., 106,3° в. д.

Такое впечатление, что мы забрались в облака. Все вокруг, как в тумане: падает мелкий легкий снежок, абсолютная тишина и всего минус 20 градусов! Вот тебе и Антарктический купол! Вот тебе и устойчивая солнечная, морозная погода! Ни вчерашняя, ни тем более сегодняшняя погода под это определение никак не подходили. Даже спать сегодня ночью было жарко. Еще жарче было двигаться на лыжах и пытаться при этом не завалиться в какую-нибудь очередную яму, совершенно не отличимую в белой мгле от какого-нибудь очередного бугра. Весь день сегодня я шел медленно: жарко и ничего не видно. Поэтому прошли всего 23 мили. Такой же белый туман, наверное, и в эфире — во всяком случае, он успешно пресекает все наши попытки связаться с кем бы то ни было. Белая мгла! По предварительной договоренности завтра связь с Брайтоном в 8 утра. Может быть, ветер растянет эту пелену!! Во второй половине дня, когда я осторожно шел впереди, постоянно оглядываясь на упряжки, чтобы контролировать правильность своего курса, то внезапно увидел идущую по моему следу собаку. Я остановился, и вскоре собака поравнялась со мной. Это оказался Бьелан. Некоторое время мы шли молча рядом, затем он немного ускорил бег и ушел вперед, но внезапно метров через пять остановился и посмотрел на меня. Надо было видеть выражение его морды. Бьелан — самый старый, видавший виды пес и, как все старики, не склонен проявлять эмоции. Все внутренние переживания крайне редко и скупо прорисовывались на его физиономии. Даже во время кормления, как бы голоден он ни был, он всегда чуточку нисходил к тебе. Но сейчас! Вся его львиная морда с маленькими глазками, прячущимися в густой шерсти короткими ушами выражала полное недоумение: «Куда идти?» Ведь совсем недавно, когда он, улучив момент, перекусил тонкую оранжевую веревку, связывавшую его с ненавистной упряжкой, ему казалось, что он перегрызает то единственное, что связывает его свободу, что мешает ему, Бьелану, самому выбирать дорогу в этой жизни… Но все вышло по-иному — он не знал, куда идти и что делать с этой свободой. Впереди не было никого и ничего, что указывало бы ему его дорогу: ни припорошенного снегом чахлого куста, ни одинокого дерева, ни темной полоски леса на горизонте; в этом необъятном белом мире не было, наконец, даже хоть какого-нибудь захудалого следа, который можно, единожды уткнувшись в него чувствительным носом, держать в поле зрения, незаметно скашивая вниз глаза и все время чувствуя его лапами. Не было ничего, и Бьелан растерялся. Но, растерявшись, он не впал в панику, не стал носиться, задрав хвост, в поисках несуществующего следа, а просто остановился и стал ждать, всем своим видом как бы показывая, что он вполне бы мог продолжить свой бег, но в компании как-то веселее. Скоро мы вновь поравнялись, причем на этот раз он ждал меня, и продолжали идти уже вместе. Бьелан бежал рядом, делая вид, что совершенно меня не замечает — он был свободен и сам выбирал себе дорогу. Через некоторое время нас догнал Джеф и, справедливо считая, что Бьелан вполне отдохнул, препроводил его в упряжку Кейзо.