Мастерская пряток - Морозова Вера Александровна - Страница 39

Таких людей называли народниками, революционеры шли в народ и несли слово правды.

Мария хорошо владела искусством конспирации, и товарищи говорили, что она — прирожденный конспиратор.

Отшумели годы, и Голубева разочаровалась в движении народников — народники не могли поднять народ на революцию, а без революции в России не победить бедность и невежество, нищету и убожество.

Все реже она ходила по деревням, все меньше произносила в поле или овраге речей перед крестьянами, собравшимися тайком. Мария начала работать в типографии, печатать листовки и прокламации возмутительного содержания, как потом напишут в обвинительном заключении. Душа ее жаждала деятельности, активной работы. Сутками не выходила из тайной типографии. В типографии были не станки, а гектографы. Восковки с запретным текстом приколачивали к валику. А потом вручную крутили валик, чтобы получить оттиски. Работа тяжелая, плечи ныли от усталости, а горка листовок совсем небольшая. К тому же гектограф часто ломался, починить его в условиях подполья — дело очень непростое. Ранним утром, едва побелеют в солнечных лучах сумерки, приходила курсистка, так называли девушек, которые учились на курсах, желая стать фельдшерицами или учительницами, и осторожно выносила листовки. В подполье превыше всего ценились законы конспирации! Чем строже конспирация, тем больше продержится типография.

И все же Голубеву арестовали за работу в типографии. Только этому предшествовала целая история.

Она повезла литературу в Москву, а ее проследили. Недаром болело сердце от плохих предчувствий. В вагоне она прижалась к окну и уныло смотрела на крошечные деревеньки, на лоскутные крестьянские наделы. Внимание привлек господин в котелке. С бегающими глазами и злыми складками у губ. Господин явно следил за ней и каждый раз воровато отворачивался, когда взгляды их встречались. Плохо дело — слежка велась открыто. Значит, арестуют. Что делать с литературой? Неужто пропадут ночные труды? Нет, этого невозможно допустить. Типографию установили с таким трудом, бумагу покупали мелкими партиями. А краску?! Краски, как шутили товарищи, добывали чуть ли не из-под земли. Знала, как дорого достается литература, и уничтожить ее не могла!

На Курском вокзале филер ее потерял. Она смешалась с толпой и очень радовалась собственной ловкости. Торопливо наняла извозчика и закружила по Арбатским переулкам, надеясь сбить со следа шпика. Окончательной уверенности, что оторвалась от преследователя, все-таки не было. Мелькали дома с зеркальными подъездами, палисадники с пахучим левкоем, модные магазины, у входа которых швейцары в ливреях с золотыми галунами, напоминавшие дедов-морозов. В арбатские дома, где жили богачи, полиция не часто наведывалась. Сюда и была явка. Дом с цветными витражами она заметила сразу, но зайти не решилась. Неторопливо посидела в кофейне, выбрав местечко у окна. Нет, положительно ничего подозрительного не увидела. Шпика, сопровождавшего ее из Воронежа, нет. И успокоилась… Очень страшно идти на явку и привести хвост. Можно погубить товарищей. И никто из революционеров на такой шаг не осмелится. Никогда! Ибо нет чувства более высокого и святого, чем товарищество.

Голубева быстро отдала на явке саквояж, с которыми расхаживали по вызовам доктора и фельдшерицы. Пузатый, кожаный, с металлической планкой для запора и черной ручкой. Назывался он докторским, да и сама оделась просто и скромно, как фельдшерица. Только вместо банок и спирта, шприцев и ваты в саквояже — листовки и прокламации.

Девушка, которая приняла саквояж, пригласила отпить чая, но Мария отказывалась. Дорожила каждой минутой. К тому же боялась провалить явочную квартиру. Все думала о шпике, сопровождавшем в вагоне. И все же девушка ее не отпустила, весело поблескивая глазами, уговорила… Поезд уходил ночью, и болтаться по городу — дело небезопасное.

Вечерком, под прикрытием темноты, исчезнуть куда спокойнее. Уходить из квартиры предложила черным ходом. Нарисовала план двора и показала, как выбраться на Садовое кольцо, а там до Курского вокзала рукой подать.

Мария тоже повеселела и согласилась попить чайку. Когда девица принесла поднос с чашками и печеньем, Мария спала. Сказались бессонная ночь и волнение.

ЮБКА КОЛОКОЛ И ШЛЯПКА ФАСОНА ВОРОНЬЕГО ГНЕЗДА

Кто-то осторожно коснулся плеча. Мария вскочила, испуганно огляделась по сторонам. Не сразу поняла, почему очутилась в нарядной комнате — красные шторы на окнах, резная мебель, блестевшая от лака, сафьяновые подушечки на диване. И шкаф с большим зеркалом. Зеркало сильно увеличивало комнату, словно за ней была такая же другая. В углу клетка с попугаем в красно-синих перьях. Попугай просунул через металлические прутья голову с немигающими глазами и с любопытством рассматривал незнакомку.

В нарядной комнате выделялся стол, порыжевший от времени. Стол был простой работы и раздвижной. На столе утюг с угольками, рассыпавший искорки. Пахло дымком. Здесь и чугун, прикрытый крышкой. И чернильница, сделанная из хлебного мякиша. Странные предметы.

Чугун, стол и утюг не вписывались в обстановку богатой квартиры, и Мария вопросительно взглянула на девушку. Та в ответ на ее удивление даже бровью не повела.

— Вот и прекрасно, что проснулись. До поезда целых пять часов, хочу попросить вас помочь. — Девушка пододвинула поднос и принялась угощать. — Только условие — хорошенько откушать…

Мария стряхнула дремоту и стала присматриваться к хозяйке квартиры.

Прозвенел звонок, Мария встрепенулась, поднялась со стула.

— Не волнуйтесь… Горничная откроет… — равнодушно остановила ее девушка.

Мария удивилась: в доме горничная!.. Ну и ну…

— Мой дядя — генерал. Лето проводит в имении под Смоленском, меня опекает его жена. Дядя и отправил учиться в Женеву, в университет. Правда, долго объяснял, что девушке из общества учиться неприлично, что это дело постыдное и добром не кончается… По существующим порядкам в России, женщина получить образование не может — ее просто не принимают в университет. Вот я и подалась в Женеву, чтобы сделаться врачом. Буду ходить по деревням и помогать обездоленным бабам и мужикам.

Мария удовлетворенно кивнула головой — и сама отдала этому дань.

— В Женеве вступила в землячество, в котором состоят девушки из России, и стала изучать политические науки. Библиотека при университете прекрасная, и все запрещенные в России издания можно запросто получить. — Девица рассказывала неторопливо и обстоятельно. — Книги — лучшие учителя. Я начала понимать многое из того, что творится в России. Когда уезжала на каникулы в Москву, мне предложили взять запрещенную литературу. Конечно, согласилась. В наше время дурак и тот не откажется от такого дела. Только не знала, как сохраннее ее довезти. На пограничных станциях все больше становится жандармов, которые со специальными чиновниками и таможенниками проверяют багаж. Главное беспокойство — запрещенная литература. Чиновник двадцать раз спросил: «Не везете ли чего запрещенного?..» И в чемодан заглядывал. Простачков, которые имели литературу в чемоданах да баулах, жандармы сразу схватили. Их ждет ссылка в глухие места Сибири.

Мария и сама знала, как трудно переправить литературу и как ее конфисковывали жандармы.

— Вот в землячестве и надоумили перевозить литературу в юбках. — Девушка повысила голос и обрадовалась удивлению Марии: — Это называется малым транспортом.

— В юбках?! — Мария руками всплеснула от восторга.

— Не просто в юбках, а в юбках фасона колокол. В Европе мода на широченные юбки. Юбка должна торчать и поддерживаться обручами. Это целая наука! Берут китовый ус, он жесткий, и делают обруч. Иногда один, а то и второй. Правда, второй размером чуть поменьше. На обручи — материю, и получается форма колокола. Материал, чаще шелк, чтобы не мялся и держал форму, сажают на коленкор — подкладку, сильно накрахмаленную. — Девушка воодушевлялась, щеки ее раскраснелись. — Между коленкором и шелком запихивают запрещенную литературу — прокламации да листовки.