Аальхарнская трилогия. Трилогия (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 159

— Надо же, — сказала дзёндари. — Вы и кровоостанавливающее взяли.

Супесок усмехнулся.

— И бинты тоже.

* * *

Потом, обрабатывая рану, Андрей спросил, что же все-таки случилось. Супесок, сидевший возле дверей, с невероятно задумчивым видом принялся изучать свои ногти, а Мари ответила в меру эмоциональным тоном:

— Горные тропинки коварны… Я поскользнулась на камне и распорола руку о куст колючника.

Андрей внимательно посмотрел на Супеска и осведомился:

— А у этого куста случайно не было кинжала господина Парфена?

— Что вы, как можно, — невинно промолвила Мари.

Вечером, когда она вышла на улицу, намереваясь прогуляться перед сном в полях за поселком, Супесок уже поджидал ее, небрежно привалившись к стене дома. Мари улыбнулась ему и сделала реверанс, очаровательный даже при том, что сейчас дзёндари носила мужское платье.

— Что же вы меня не выдали? — поинтересовался Супесок.

— Заступник и так все знает, — сказала Мари. Вдвоем они вышли за ворота и свернули в ближайший проулок, что выводил прямо на окраину. — Уж он-то способен отличить царапину, оставленную колючником, от ножевого ранения.

Сидевшие на лавочках селяне уважительно с ними раскланивались. Друзья Заступника пользовались в поселке пиететом, особенно раскаявшаяся грешница. Мари тут даже жалели, соболезнуя тяжкой женской доле; впрочем, сама дзёндари об этом не знала и вряд ли захотела бы узнать.

— Царю Небесному лжете.

— Он знает, почему. И простит.

Вскоре поселок остался позади, и двое побрели по широкой тропе вдоль давно опустевшего поля. Осенний воздух пах далекой грозой, увядающими травами и дымом костров, что уже начинали жечь по деревням — так в Загорье традиционно отпугивали злых духов. Легкий ветер то падал в траву, то взмывал, пробирая до костей; Мари ежилась и плотнее натягивала на плечи старый серый плащ.

— Все равно я тебе не верю до конца, — сказал Супесок. — Хоть что делай, не верю. Слишком уж легко ты попалась. Чересчур легко.

— А ты не хочешь поверить в то, что смог победить противника намного сильнее тебя?

— Хочу, — просто ответил Супесок. — Хочу, но что-то не позволяет.

Мари усмехнулась, и было в этой легкой усмешке нечто, сделавшее ее лицо невероятно милым и привлекательным.

— Ты хотел бы продолжить допрос, — произнесла она с полуутвердительной интонацией. Супесок пожал плечами, и Мари промолвила: — Не старайся.

Прямо из-под ног идущих выпорхнула серая растрепанная птица, разразилась бурными трелями и улетела в сторону поселка. Смеркалось. Окна домов в поселке уже начинали перемигиваться теплым желтым светом: люди возвращались с вечорки и приступали к ужину.

— Почему ж не постараться? — спросил Супесок. — Я в свое время начинал работать в инквизиции. Умею любого молчаливого разговорить.

Мари пожала плечами.

— Парфен, ты меня можешь на кусочки покромсать и все равно не узнаешь больше, чем я скажу. Не потому, что я что-то утаиваю или вру, а потому, что я уже все сказала и не скажу ничего нового.

Супесок недоверчиво хмыкнул:

— Упрямая.

— Нет, не упрямая, — вздохнула Мари и присела на ствол поваленного дерева у тропы: наверняка летом на нем отдыхали и обедали жнецы. — Просто я пустая. Из меня вырвали все хорошее, все женское… душу вырвали и выбросили прочь.

Супесок подумал было, что она хочет вызвать его сочувствие, но потом понял, что это не так: уж больно спокойным был голос дзёндари. С такими интонациями она давеча могла бы читать в газете статью о видах на урожай.

— Ну надо же, — сказал Супесок. — Красиво врешь. Занимательно.

— Да что мне врать, — устало выдохнула Мари, и Супесок поежился: так мог говорить человек, который давно мертв и каким-то удивительным образом смог остановить гниение. — Полковника Савтана знаешь? Ну спроси у него, как он мне пальцы ломал и на крюке под ребро подвешивал. Только он тогда капитаном был… А потом петлю на шею и волоком сквозь строй. И потом тоже… сквозь строй. Двадцать пять человек. Ну и кто я, по-твоему, после этого всего? Так, кусок мяса и ходячая кукла, и ничего во мне нет.

Супесок даже несколько смутился, ощутив на душе странную тяжесть.

— Ну будет, будет, — примирительно промолвил он. — Было да прошло, не вспоминай.

— Что уж теперь, — сказала Мари. — Знаешь, я столько раз хотела… Думала, в пруд брошусь, да души не хватило, — вроде бы по ее бледной щеке скользнула слеза, но Супеску это могло и показаться в сумерках. — Так и жила дальше, как заводной человек императора Рудольфа. А Андрей… Он просто увидел во мне то, что из меня не выбили. И сказал, что жизнь есть даже для такой твари, как я.

Вот теперь она действительно заплакала и, насколько мог судить Супесок, совершенно искренне. И, вспомнив единственный знакомый ему способ утешения плачущих женщин, бывший глава охранного отделения не замедлил применить его на практике.

Утром, когда Андрей вышел завтракать, то Супесок осведомился:

— Доктор, а вы слышали когда-нибудь о заводном человеке императора Рудольфа?

Андрей неопределенно пожал плечами.

— Когда-то давно слышал. Вроде была у амьенского императора механическая кукла в рост человека… Парфен, а что это у вас в волосах, сено, что ли?

Тем же вечером Шани получил телеграмму, в которой было всего два слова: «Лис приручен». Император неспешно разорвал серый бланк на мелкие кусочки и довольно промолвил:

— Ай да Мари! Ай да сукина ты дочь!

* * *

По всей видимости, ее избавитель был весьма высокопоставленной персоной.

Марьям устроили в передвижном госпитале, где желтолицый узкоглазый доктор родом с востока принялся вдумчиво работать, вправляя и собирая то, что в истерзанном организме Марьям еще можно было собрать и вправить. Когда его цепкие пальцы стали возиться в ране под ребром, Марьям на какое-то время потеряла сознание — слишком велика была боль.

— Знаешь, как учат костоправов с Дальнего Востока?

Голос был довольно приятный, хотя аальхарнский акцент придавал родному языку Марьям режущую чеканность. Открыв глаза, она увидела своего светловолосого спасителя — тот сидел напротив койки Марьям, и доктор перебинтовывал ему плечо.

— В кожаный мешок помещают глиняную круглую вазу и затем разбивают. Задача костоправа — собрать вазу, не открывая мешка. Потом собранную вазу разбивают еще раз. И собирают снова. И разбивают в последний раз.

Марьям посмотрела на свои руки — они были заключены в уродливые клетки из гипса и металла, но боли почти не было. Доктор закрепил повязку двумя тонкими скобками, и блондин принялся осторожно натягивать рубашку.

— Зачем? — спросила Марьям. — Зачем вы меня забрали?

Блондин застегнул последнюю пуговицу, и доктор помог ему справиться с перевязью.

— Затем, что ты моя, — слова были сказаны веско и очень уверенно, и Марьям готова была поклясться, что акцент в голосе исчез. — И больно больше не будет, обещаю.

Мари открыла глаза и некоторое время вслушивалась в шорох дождя за окном. Старая примета не подвела — если дзёндари снилось прошлое, то это было к дождю или снегу. Супесок, лежавший рядом, что-то пробормотал во сне; Мари тихонько выскользнула из-под одеяла и неслышно принялась одеваться.

Обычно Андрей засиживался допоздна, читая книгу или размышляя о чем-то своем. Вот и сейчас в его комнате горела лампа; Мари тихонько постучала в дверь и осторожно заглянула внутрь. Андрей сидел за столом над толстой книгой в дорогом окладе. Увидев Мари, он улыбнулся и приглашающе поманил ее:

— Заходи.

Мари осторожно прикрыла за собой дверь и устроилась на лавке напротив Андрея.

— Не спится? — спросил он.

— Не спится, — вздохнула Мари. — Доктор, вам часто снится прошлое?