Аальхарнская трилогия. Трилогия (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 142

— Отец… — прошептала Несса. Андрей увидел ее и ободряюще улыбнулся — словно верил, что все будет хорошо, и жизнь не закончится через несколько минут. Несса обернулась к императору, который все еще не выпустил ее руки, и прошептала:

— Пожалуйста. Ты же можешь все это прекратить.

Шани не ответил. Не унижайся, сказал внутренний голос, ты все равно ничего не исправишь. Все случится так, как суждено — и если суждено терять любимых, то этого не изменить. Помощники палача быстро и ловко привязали осужденных к столбам — последней милости в виде яда или петли, сворачивающей шею, им не полагалось. Барабанная дробь стала еще тревожнее и резко оборвалась.

— Именем закона и совести!

Звонкие голоса глашатаев полетели над площадью и растаяли в солнечном небе. Нессе почудилось, что ее сердце остановилось — в окутавшей ее вязкой тишине она даже слов не разобрала. Глашатаи опустили свитки. Люди на площади замерли в тревожном ожидании, боясь хоть что-то упустить. Палач с достоинством поклонился на все стороны света и принял из руки помощника первый факел, от которого тянулась траурная лента дыма.

Несса зажмурилась.

И она не увидела, как император поднял руку, привлекая внимание. Тишина на площади стала гробовой — люди, кажется, перестали дышать.

— Послушайте, — сказал Шани. Несса открыла глаза и посмотрела на него — бледное лицо не выражало никаких эмоций, будто кукловод сам превратился в марионетку.

— Заступник учил нас: поступайте с врагами так, как если бы я сам стоял перед вами. Владыке должно не только карать, но и миловать, — он сделал паузу и, выждав несколько мгновений, продолжал: — Поэтому я решил заменить казнь пожизненной ссылкой в северные земли с лишением всех прав гражданского состояния. Я скромный слуга нашего небесного Владыки и не имею права ослушаться.

Некоторое время люди молчали, переваривая сказанное, а затем тишина взорвалась ликующими воплями и треском хлопушек — такой приговор понравился собравшимся гораздо больше. В небо полетели бело-голубые воздушные шарики, а Шани махнул собравшимся еще раз и повлек Нессу к ступеням. Обернувшись, она увидела, как палач с помощником отвязывают несостоявшихся казнимых — затем Артуро подтолкнул ее в спину, и она послушно подалась за императором.

— Ты довольна? — спросил он по-русски. Несса кивнула, чувствуя, как внутри распрямляется туго сжатая пружина, высвобождая слова и чувства. Но сказала она лишь одно слово:

— Спасибо.

— Из столицы их вышлют вечером, — продолжал Шани. Возле помоста охранцы взяли их в кольцо, и группа направилась к дворцу. От радостных криков горожан закладывало уши — милостивый владыка нравился им еще больше грозного и карающего. — Ты сможешь с ним проститься. Конечно, на Севере жизнь не сахар, но он будет жить. Это все, что я могу сделать для вас обоих.

Несса провела по щеке ладонью, смахивая слезы. Ей не верилось, что все это происходит на самом деле. Андрей будет жить, будет жить — стучало в висках; она шла и не чувствовала, что идет, не знала, жива ли или уже нет. Если бы Артуро предусмотрительно не подхватил Нессу под локоть, то она бы наверняка свалилась на мостовую — ноги не шли.

— Прости меня, — прошептала Несса и не услышала своих слов. Добавила громче: — Прости.

Шани печально усмехнулся.

— Уже неважно, — откликнулся он. — Идем.

* * *

Редактор «Столичного Вестника» всегда имел репутацию умного и прозорливого человека, который ничего не делает просто так. Поэтому никто не удивился тому, что на следующий день после смерти полковника Хурвина Эмма, придя на службу, обнаружила свои вещи собранными в коробку и выставленными к порогу, а себя — в безработном состоянии. Оценив вежливый поклон с глубоким прогибом в сторону власти, коллеги не стали прощаться с Эммой, сделав вид, что ужасно заняты своими делами.

Эмма тоже не удивилась: чего-то в этом роде она и ожидала. Подхватив коробку со своими исписанными блокнотами, кружкой и словарем аальхарнского языка, она поправила траурный платок и вышла в новую жизнь. Впрочем, новая жизнь в ее случае была слишком громкой фразой. Больше всего Эмме хотелось сейчас пойти и броситься в реку с моста.

Она ведь не смогла даже похоронить отца по-человечески. Полковника вынули из петли и закопали на поле самоубийц, никак не обозначив могилу; Эмма шла по проспекту, прижимая к себе коробку, и не видела, куда идет. Проще говоря, ей было все равно — как ни банально это звучало, но жизнь утратила смысл. По городу ходили слухи, что жены некоторых осужденных на ссылку офицеров собираются разделить с мужьями тяготы жизни на диком севере и уже подали прошения на высочайшее имя: и этого Эмма была лишена. У нее ничего не осталось.

Поэтому, когда прямо перед ней резко остановился дорогой экипаж, а кучер громко и матерно высказался по поводу тех дур, которые прут под копыта лошадей, не глядя по сторонам, то Эмма испытала чуть ли не облегчение, поняв, что ее несчастная жизнь может закончиться в любую минуту — и тогда она встретится с родителями и избавится от своего горя. Дверца экипажа открылась, и его пассажир спрыгнул на мостовую, видимо, желая убедиться, что прущую куда ни попадя дуру не задавили.

— Эми, — утвердительно произнес он. — Эми Хурвин.

Эмма подняла голову и увидела перед собой Артуро. Тот пристально рассматривал ее, и Эмма готова была поклясться, что личник императора прикидывает, куда отвезти дочь государева преступника: в тюрьму или на дыбу. Однако Артуро обратился к ней спокойно и доброжелательно.

— Ты не ушиблась, Эми?

— Нет, — прошептала Эмма, опустив голову. — Благодарю вас, сударь, все в порядке.

— Не узнаешь, — также утвердительно промолвил Артуро; Эмма решила притвориться, что так оно и есть. — Мы с тобой встречались на заседаниях госсовета.

…Яблочный сок был густым, насыщенно золотым и очень сладким. Сами яблоки — крупные, желтые, с красными шрамами загара на боках лежали тут же, на столе.

Отпив сока, Эмма отставила бокал на салфетку и сказала:

— У вас красивый сад.

— Я им почти не занимаюсь, — сказал Артуро. — Его еще отец мой сажал.

Сад действительно был хорош. Стройные яблони склоняли усеянные плодами ветви к траве, солнечные брызги рассыпались по темной листве, и тени скользили от стволов к дорожкам, словно деревья протягивали руки. Эмма подумала о том, что, наверно, у нее осталась единственная радость — спокойно сидеть и пить сок. Если, конечно, это можно назвать радостью.

— Я читал твою последнюю статью в «Вестнике». Ты действительно думаешь, что в столице появился новый безумец?

Эмма пожала плечами. Пригубила сока.

— Я больше не работаю в газете. Пусть с этим теперь разбирается кто-то другой.

Артуро улыбнулся каким-то своим мыслям. Провел пальцем по бокалу, стирая золотистую каплю.

— Чем планируешь заниматься?

Служанка в накрахмаленном чепце и перетянутом корсете принесла завтрак: ноздреватые ломти свежего белого хлеба, прозрачную высокую банку, в которой сквозь слой джема просвечивали тонкие ломтики яблок и целое блюдо мясной и сырной нарезки. За подол ее пышной юбки зацепился яблоневый лист. Эмма смотрела и понимала, что сходит с ума.

— Продам дом. Куплю маленькую квартиру в центре, — голос Эммы дрогнул. Фантасмагория, в которой она куртуазно завтракала с мучителем ее отца, достигла своего пика: Эмма даже не сразу поняла, что плачет. — Пойду и кинусь в Шашунку. Вам-то какое дело?

— Ты мне искренне симпатична, Эми, — спокойно признался Артуро и взял с блюда хлеб, но есть не стал — задумчиво крошил кусок в траву. — Я планирую восстановить тебя на работе, — он усмехнулся и добавил: — Ну нравятся мне твои статьи. Просто нравятся.

Эмма провела по щеке тыльной стороной ладони. Следовало бы удивляться — да только вот сил не было.

— И что вы за это попросите?

Артуро улыбнулся и накрыл ладонью руку Эммы.