Аальхарнская трилогия. Трилогия (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 136

— Я понимаю, что это ваша с отцом тайна, — начал Хурвин, — и будьте уверены, что я сохраню ее надежней, чем камни этих стен. Да, госпожа, я знаю, что вы и доктор Андерс провели несколько лет в странах Заморья и не понаслышке знакомы с тамошней тиранией. И я еще знаю, что ваш супруг, ученый и борец с несправедливой властью, был казнен по ничтожному обвинению. Госпожа, я заверяю вас в искреннем почтении и к вам, и к нему.

Несса обернулась к Андрею и взглянула ему в глаза. Он выдержал ее гневный взгляд; Несса несколько долгих минут молчала, пытаясь собраться с мыслями, а затем произнесла, медленно, чуть ли не вразбивку:

— Никогда больше не говорите об этом. Ни при каких обстоятельствах. Никогда.

Хурвин кивнул и осторожно опустил руки Нессы.

— Мы не торопим вас, — промолвил он спокойно, и внезапно в выражении его лица мелькнуло что-то, напомнившее Нессе Олега: она сама удивилась своему ощущению и даже испугалась его — настолько оно было необычным. Подойдя к столу, полковник взял толстую тетрадь в кожаном переплете и протянул Нессе. Та послушно взяла ее и открыла наугад. «Все диктатуры начинаются одинаково», — прочла Несса строку, написанную крупными, почти печатными буквами.

— Мой дневник, — пояснил Хурвин. — Доктор Андерс уже прочел его, даже сделал кое-какие пометки… Прочтите и вы. Возможно, тогда мы сумеем лучше понять друг друга.

* * *

Сидя на балконе, Несса смотрела, как над дворцовым парком поднимается луна. Тени деревьев причудливо переплетались внизу, на темных клумбах; маленькие электрические фонари придавали летнему сумраку романтическое очарование.

Тетрадь полковника лежала рядом, на полу. Прочитав, Несса просто разжала пальцы и выронила ее.

А вечер был таким чудесным… Сейчас бы гулять где-нибудь в парке, в приятной компании и не задумываться о политике и власти — однако приятной компании у Нессы нет и не предвидится, поэтому волей-неволей остается сидеть здесь, словно старая насупленная сова в дупле, и размышлять о природе тоталитарных диктатур.

Полковник и Андрей, конечно, преувеличивали. Шани не строил в Аальхарне вторую Гармонию; он был для этого слишком умен — насколько Несса успела его узнать. Идеальный мир с номерами вместо людей еще не родился. Нессе пришло на ум, что, наверно, так люди воспринимали свое время и свою историю при первом президенте Гармонии: полная победа разума, пульс великой эпохи, двери, распахнутые в торжество науки и прогресса, и человек, который приведет страну к вечному процветанию.

Аальхарн процветал, с этим сложно было поспорить. Однако… Несса закрыла глаза, и во внутренней тьме всплыли ровные буквы с небольшим наклоном влево:

«Мы изгнали из страны захватчиков, мы победили тьму разума и пришли к знаниям и прогрессу, но оказались совершенно беззащитными перед своей родиной. Нас учат, развивают, направляют на путь истинный — но этот путь ведет только туда, куда укажут. Не туда, куда надо нам самим. И если мы ровным строем маршируем во мрак, то не узнаем об этом до конца. Нас любят, о нас заботятся — чтобы с необыкновенной легкостью швырнуть потом в жерло новой войны. Мы отправимся с песнями штурмовать небо или логово Змеедушца, потому что у нас не будет иного выхода. Если мы осмелимся сказать что-то отличное от бравурной тональности ручной прессы, то разделим трагическую участь Амины Блант, казненной по обвинению в ереси за книгу о зверствах имперской армии во время войны. Если мы решим искать знания в сферах отличных от государственной науки, то нас сразу же назовут лжеучеными, как профессора Вевера, который не поладил с Амзузой. А потом нас взорвут в храме божием на молитве — ради того, чтобы развязать себе руки в поисках новых врагов… Жизнь, свобода и стремление к счастью: это малость, которую мы хотим и которой лишены».

Несса не стала читать дальше. Выронила дневник, и тот упал возле витой ножки кресла. Честное слово, с нее было достаточно. Еще и потому, что на полях той страницы была приписка почерком Андрея:

«Такие, как Олег, погибают первыми».

В конце концов, это уже не ее дом. Как она может знать, что верно, а что нет? Какое право она имеет хоть что-то здесь решать и уж тем более брать в свои руки власть над огромной страной?

— Я девчонка из глухой деревни, — прошептала Несса. Над парком теплились сочные звезды, летняя ночь вступала в свои права, и Нессе было страшно, как никогда в жизни. Луна поднималась все выше, и со стороны площади доносилась музыка: там играл традиционный летний оркестр. Люди отдыхали после трудового дня, не зная, что кто-то уже готов перевернуть их привычный и стабильный мир с ног на голову.

Интересно, где сейчас Андрей? Несса прекрасно понимала, что им движет: внушаемый идеалист, он был готов на все — лишь бы не допустить строительства Гармонии на второй родине, потому что прекрасно видел, к чему это может привести. К тому, что умирать будут такие, как Олег.

Напрасно он так написал. Напрасно.

Несса шмыгнула носом и встала с кресла. Внизу, под балконом, шел Артуро — неся в руке аккуратный кожаный портфель, он шел к выходу из парка с зауряднейшим видом человека, который возвращается домой со службы. Несса отстраненно подумала, что понятия не имеет, есть ли у личника государя свой дом и своя жизнь: он всегда был рядом, всегда на подхвате. И в царство новой Гармонии он вошел бы первым — и счел бы за честь войти.

— Какая, к черту, новая Гармония, — пробормотала Несса по-русски. — Давайте без фанатизма, я вас очень прошу.

Если она откажется, то что будет дальше? А дальше Шани застрелят где-нибудь при большом скоплении народа, и это получится элементарно: кольчуги он не носит, и к себе допускает каждого первого. Девушка махнет платочком с моста, и местный Гриневицкий бросит бомбу под ноги. А потом в освободившийся трон вцепится столько рук, что и подумать страшно. Полковник прав: в итоге это кончится очередной войной.

Несса вздохнула. Похоже, в этой ситуации у нее была только иллюзия выбора. И следовало позаботиться о том, чтобы у ее решения был минимум последствий.

* * *

Утром следующего дня полковник Хурвин извлек из вороха ежедневной корреспонденции аккуратный белый конверт, подписанный незнакомым почерком. Вскрыв его, он вынул письмо и прочел:

«Господин полковник, я принимаю ваше предложение. Главным условием своего согласия я ставлю сохранение жизни государя. И еще: если вы хотите использовать моего отца втемную, то я обещаю и клянусь, что не допущу этого…»

Эмма заглянула в гостиную и ласково сказала:

— Отец, завтрак готов. Тебе что-то интересное прислали?

Хурвин улыбнулся — так широко и радостно, как не улыбался уже много лет, и улыбка, придав его лицу определенное обаяние, на какое-то время превратила стареющего полковника в того молодого офицера, которым он был еще до войны: лихого, любимого и способного завоевать весь мир.

— Очень хорошие новости, милая. Нас всех ждут скорые перемены к лучшему.

Эмма улыбнулась в ответ и, подойдя к отцу, обняла его, уткнувшись лицом в плечо.

Спустя час, когда Хурвин встретил Супеска в одном из многочисленных кафе на набережной Шашунки, то глава охранного комитета сообщил с плохо скрываемой паникой:

— К расследованию подключился Привец лично.

Хурвин широко улыбнулся и высоко поднял бокал шипучего южного, поднесенный расторопным официантом.

— Не страшно. Она согласилась.

Супесок резко выдохнул и откинулся на спинку плетеного кресла с таким видом, словно с его плеч свалился тяжелейший груз.