Серебряный Вихор - Майерс Джон Майерс - Страница 84

Ошеломленный, я даже забыл сказать Голиасу о переполнявшей меня благодарности и метнул тревожный взгляд на Фаустофеля.

Почуяв опасность, грозившую его власти, Фаустофель огрызнулся:

— Многого захотел! Его ты не получишь. Скажи спасибо, если сам сумеешь унести ноги.

Из моей груди вырвался стон: слова его были слишком похожи на правду. Без могучих союзников — а Голиас явился один — мы ничего не могли поделать.

— Он дал добровольное согласие, — вставил Фаустофель. — Подписался кровью.

— Это так, Шендон? — с тревогой спросил Голиас. Видимо, вопрос был существенный. Я тщательно перебрал факты в памяти.

— Что-то там писалось моей кровью, верно. Однако я поставил условие — с дороги, ведущей к Иппокрене, не сворачивать! Фаустофель обманом затащил меня сюда.

— Ты ошибаешься, — заметил Голиас. — Фаустофель не лгал. Вы шли напрямик. На пути к Иппокрене империю его величества не миновать. Это одна из главных промежуточных станций.

— Для Шендона она конечная! — провозгласил Фаустофель. Он бросил в мою сторону взгляд, который заставил меня окоченеть. — Да, он всячески упирался, юлил и пищал, как мышь у кота в лапах, но я упорно тащил его все ниже и ниже — и теперь он убедился наконец, что на свете не существует ничего, кроме глупости, подлости и безразличия.

Слова Фаустофеля пригибали меня к земле: я уже не видел смысла в продолжении спора. Как не видел смысла в продолжении пути, даже если бы нашелся выход.

— Пожалуй, лучше будет, если ты, Голиас, выберешься отсюда один, — упавшим голосом проговорил я.

— Еще не время. — Он вдруг громко спросил: — Найдется ли здесь болван, который скажет, что, поскольку существует добро, то не существует зла?

— Не найдется, — послышались торжествующие голоса.

— А возьмется ли кто-нибудь из присутствующих утверждать, — подхватил Голиас, — что существует только одно зло, само по себе? Как же его тогда определить?

Вопрос повис в воздухе. Оппоненты тяжело засопели. Потом через силу, вразнобой, выдавили из себя:

— Существует и добро.

Наступило молчание. Потом я услышал, как император прошептал:

— Я еще не забыл о нем…

Это признание потрясло меня даже меньше, чем утвердительный кивок Фаустофеля в ответ на вопрос Голиаса. Я враз почувствовал себя на свободе.

Мне тотчас вспомнилось, что Голиас явился мне на выручку. Колебаний больше быть не могло. Встретив его вопросительный взгляд, я категорическим тоном заявил:

— Голиас, я хочу выбраться отсюда во что бы то ни стало! Можешь рассчитывать на меня. Есть ли хоть какая-то возможность?

— Ни малейшей! — загремел Фаустофель, подскочив к Голиасу. — Ты что, воображаешь, будто его намерения для нас что-то значат? А он, поди, думает, мы сами, по собственной воле, оказались здесь? — Он мрачно усмехнулся, переглянувшись с собратьями. — Но теперь это наши владения. Мы обречены находиться внутри этих стен, если не переродимся. Это единственное наше предназначение, но оно уготовано и для Шендона — нет, вам обоим! Орфей, дверь, через которую ты вошел, захлопнулась для тебя навсегда.

Черта, казалось, была подведена. Леденея от ужаса, я представил себе, как мы с Голиасом неотрывно смотрим в змеиные глаза, пока наши не становятся точно такими же. Лицо Голиаса тоже посуровело.

— С каких это пор ты начал здесь распоряжаться, Фаустофель? Остаться у вас я могу только по указанию твоего хозяина. — Он снова поклонился величественной фигуре на троне. — Великий Князь и Император, я требую уважения к моим правам!

Фаустофель прыснул. Император воззрился на Голиаса в недоумении.

— К твоим правам? Еще чего выдумал! Мы признаем все права только за сильнейшим.

— Согласно закону Делосского Оракула, у нас есть одно неотторжимое право. — Голиас держался почтительно, но непреклонно. — Как, вероятно, известно вашему всеведущему величеству, мы вправе — при определенных условиях — потребовать судебного разбирательства, которое и должно решить нашу судьбу. Охотно поясню, почему в данном случае такое разбирательство обязательно.

— А у меня нет ни малейшей охоты выслушивать какие бы то ни было пояснения. Подумаешь, закон Делосского Оракула, — недовольно пробурчал император с видом небожителя, раздраженного напоминанием о необходимой формальности. Минуту-другую он размышлял, барабаня пальцами по подлокотнику трона, потом лицо его прояснилось. — Твое прошение удовлетворено.

— Нет-нет! Умоляю ваше всемогущество, — возопил Фаустофель. — У Орфея рука в Делосском трибунале. Его непременно отпустят на свободу.

— Не исключено. — Император улыбнулся одними краями губ. — Впрочем, я достаточно наслышан о повадках Орфея и о его несговорчивости и предпочел бы удалить его подальше от моего двора. Я даже склоняюсь к мысли пожаловать ему свободу, однако будет приличней, если таковое решение вынесет суд. Авторитет суда подкрепит и наши неоспоримые притязания на его спутника. Прецедент любопытный, и мы будем настаивать на… на… черт, забыл.» словечко еще такое забавное, на языке вертится, — а! вспомнил — на этой самой — на справедливости.

Император ткнул пальцем в Фаустофеля:

— Поручаю тебе провентилировать этот вопрос от моего имени.

Голиас двинулся вслед за Фаустофелем, и я заметил, что через плечо у него перекинута небольшого размера арфа. Страх остаться в змеятнике одному побудил меня в два прыжка настичь Голиаса уже у самого выхода. В узких дверях нас прижало друг к другу, и он поспешно меня одернул:

— Осторожнее, не порви струны! Эта штука на обратном пути нам еще пригодится.

Мы вступили в сумрачную, пустынную местность. Голиас, очевидно, пробрался этой тропой, однако вторично ею воспользоваться ему не удалось. Фаустофель подхватил нас на закорки, расправил крылья — и мы птицей взмыли в воздух…

И только в коридоре, уже на подступах к помещению суда, Голиас успел шепотом меня проинформировать:

— Присяжных заседателей не будет, только трое судей. Фаустофель сболтнул: их нельзя ни подкупить, ни переманить на свою сторону. Не говори ничего наобум. Все трое, мягко выражаясь, в годах, но до маразма им еще далеко; дело свое старики знают туго. Сначала отвечать буду только я, а когда подойдет твой черед — держись уверенно, лишнего не болтай.

— Хорошо-хорошо, — торопливо закивал я, жалея, что времени у нас в обрез. Хотелось обсудить все поподробней, но Фаустофель уже знаками приглашал нас войти.

Пока завершалось рассмотрение предыдущего дела, я оглядел зал суда. В нем имелось несколько дверей, посередине находился стол для судей. Приговоренного увели через проход, над которым было обозначено «Лимб», а нас безликий служащий подманил поближе.

Несмотря на солидный возраст, судьи ничуть не казались дряхлыми; глаза их сохраняли живость и проницательность.

— Досточтимые судьи, — выдержав паузу, обратился к ним Голиас. — Перед вами — двое смертных, посланных Владыкой Преисподней к вам. Вы должны решить нашу участь.

Судья, сидевший в центре, нервно заерзал на месте.

— Лица, состоящие на попечении Владыки Преисподней, не слишком подходящая для нас клиентура, — укоризненно прошамкал он.

— Я того же мнения, достопочтеннейший Радамант, — встрял Фаустофель. Он из кожи вон лез, стараясь продемонстрировать хорошие манеры. — Однако же его императорское величество счел уместным предоставить вынесение приговора вам и вашим столь же высокомудрым коллегам.

— Ну, тогда понятно. — Я так и не разобрал, проняла ли старика столь грубая лесть. — А каким же образом бедняги угодили в когти к его императорскому величеству?

— Этого до места конвоировал я. — Фаустофель указал на меня. — А второй задержан при попытке организовать побег.

Судьи переглянулись. Этого оказалось достаточно, чтобы председатель заговорил тоном, не допускающим возражений:

— Подлежащий нашей юрисдикции организатор несостоявшегося побега исключается из числа ответчиков на данном процессе. Опираясь на существующий прецедент, мы снимаем с него все и всяческие обвинения и объявляем свободным как от наложения штрафа, так и от какого-либо иного судебного взыскания. Объект рвения вышеозначенного организатора несостоявшегося побега, доставленный в Преисподнюю неким Фаустофелем, в полном соответствии с возложенными на него законодательством обязанностями, должен изложить мотивы, могущие послужить достаточным основанием для предпринятой им апелляции к нашему трибуналу.