Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина - Страница 68

— Знаю, что грех мой тяжел перед тобой, Господи, перед мужем моим. Но не могу я иначе, грешная, ибо сердце мое всегда было в его руках. Помоги мне вызволить его, помоги!

Скрипнула дверь в сенях терема. Тихо в спаленку прокралась черная фигура, аккуратно переступая через спящих на полу прислужниц. То была Марфа, приложившая к губам палец, приказывая боярыне молчать. Потом она подала той знак подниматься с постели и следовать за ней.

— Вот, Ксеня, платье для тебя, — она сунула в руки той сверток, когда они, крадучись, перешли в соседнюю светелку. — Не смотри, что ношенное, зато чистое и целое. Новое почти к тому же. Тебе же в богатом платье никак ныне нельзя.

Ксения кивнула в ответ, разворачивая простой, без вышивки драгоценными нитями сарафан, холщевую рубаху и душегрею без рукавов, наподобие которой носили ее прислужницы. Тут же лежал и простой убрус.

— Сама сумеешь одеться, Ксеня? — с тревогой спросила Марфа. — Скоро солнце вставать будет, надо поспешать. Темный час ныне так короток. Мне же надо ключ вернуть, я один по ошибке не вернула на пояс Владомира. Подброшу ему, мол, сам чуть не потерял. Мне уже Бряча в одном месте кольцо у ключа расшатал, будто прохудился тот, — она вдруг смолкла, замерев на месте, а потом прошептала тихо. — Страшно мне, Ксеня. А тебе? Ведь не на дворе твоего батюшки худое творим!

Но прежде, чем Ксения успела ответить, Марфута скрылась в темноте соседней горницы, только тень мелькнула. Ксения постояла немного, прислушиваясь к звукам, доносящимся со двора и из светелок терема, но после успокоилась и принялась спешно одеваться. Ее сердце колотилось от страха и предвкушения, но в то же время она знала — дай она слабину, и Владек сгинет в этой усадьбе. Как же ей жить после, ведая, что могла спасти его да заробела? Да и жизни с Северским она не видела для себя более, уж лучше в Щурю с головой!

Одеваться одной рукой было трудно, и Ксения вся взмокла, пока сумела натянуть на себя принесенные одежды. Потом она кое-как надела убрус, заправляя под него косы, растрепавшиеся за время сна, убирая под полотно пряди, что свисали вдоль лица. Ей вдруг захотелось взглянуть на себя, какова она в простом наряде, без украшений. Так же пригожа, как и в богатом боярском платье? Ведь совсем скоро ей предстоит предстать пред глазами Владислава, и вполне вероятно, что краса пригодится ей весьма, чтобы убедить того в собственной невиновности его плена, убедить все же взять с собой в ту страну, откуда он родом, женой ли или просто любавой, она даже не хотела пока думать об том.

Ксения прошла до расписной птицами и цветами скрыни {1} и, выдвинув тихонько один из ящиков, нашла, что искала — зерцало на длинной серебряной ручке. Плохая это была затея, не могла не признать Ксения, глядя на свое тусклое отражение одним белым пятном, таким неясным в скудном свете месяца, что царил на ночном небе. Она еще раз более пристально вгляделась в отражение и успела заметить, как за спиной мелькнула тень. Уверенная, что это пришла за ней Марфута, Ксения так же тихо убрала в ящик скрыни зерцало и повернулась, уткнувшись носом в шелковый кафтан. Она быстро подняла глаза, с трудом удерживая крик страха, что едва не сорвался с губ, и встретилась взглядом со своим мужем.

— И верно люди говорят, — задумчиво произнес шепотом Северский. — Даже в медном обрамлении яхонт будет сверкать, как яхонт. Так и ты, Ксеня, даже в холопском платье удивительно пригожа!

Ксения настолько была изумлена и испугана этой встречей, что даже не шевельнулась, просто смотрела на него во все глаза. Матвей взял ее за кисть, поднес руку ближе к лицу, рассматривая ее в скудном свете.

— Такая тонкая кисть, такая изящная рука, словно веточка березовая. А веточки эти так ломаются легко, Ксеня, вот в чем жалость, — он помолчал, а потом отпустил ее кисть и положил свою широкую ладонь на ее затылок, принуждая ее приблизиться к нему. — Владомир не заметил, что у него на поясе нет ключа от хладной. Стареет пес, нюх потерял. А я вот углядел. Сразу же понял, что ты готовишь, краса моя, что задумала ты ныне ночью. Марфа ушла ключ вернуть, верно? Все так гладко у вас ткется, так ровно обман идет. Ты с ним, что ли Ксеня собралась? Господина своего решила оставить? Что молчишь, будто воды в рот набрала? Я ведь помню, Ксеня, что ты его тогда выпустила на волю. Знала, что тебя ждет, но выпустила! И вот ныне — в ту же петлю голову суешь, дура!

Ксения дернула головой, пытаясь освободиться от хватки его ладони, но Матвей крепко держал ее, не позволил ей вырваться. Только еще крепче прижал ее к себе, перехватывая ее запястья свободной рукой.

— Глазищи-то какие! Так и тонешь в них с головой, будто в омуте, — прошептал он уже мягче, но после снова вернул сталь в голос, когда забилась в его руках, пытаясь освободиться. — Люб он тебе, Ксеня? Люб?

— Да! — прошипела она вдруг прямо в лицо. — Люблю его! Люблю и всегда любила!

— На что готова ради него? — спросил Северский, встряхивая ее. — Живот готова положить? Душу продать готова?

— Да! Да! Да! — шипела обезумевшая от страха Ксения. В ее голове быстро мелькали мысли о том, что ныне ждет всех участников этой затеи. Уж лучше тогда разозлить Северского, чтоб он вышел из себя и придушил ее прямо здесь. Ведь в ином случае он вытащит из ямы Владислава и будет медленно мучить их на глазах друг у друга, упиваясь их болью, гневом и беспомощностью шляхтича. Ведь Северский уже узнал, что и она небезразлична ляху, тот прошлого дня доказал это. Тогда уж лучше пусть тот будет мертв ныне в яме, ибо такую пытку ей ни за что не сдержать!

— Тогда уговор, Ксеня? — вдруг проговорил Северский, и Ксения застыла ошеломленная, глядя на его белое лицо, на слегка подергивающий глаз, выдававший его напряжение ныне. — Давай с тобой уговоримся. У тебя есть то, что нужно мне, а у меня в руках твой лях. Я отпущу твоего ляха. Позволю ему бежать. Пусть и чадинцев своих с собой берет, мне они ни к чему. Но ты, Ксеня, ты поклянешься мне здесь и в этот миг, что останешься тут, в усадьбе, что даже в мыслях будешь верна мне, что покоришься и душой, и телом, как подобает покориться робе своему господину, что никогда ни словом, ни делом не покажешь, что ты несчастна со мной. Ты готова сделать это? Готова ради жизни твоего ляха?

— Он мертв? — вдруг выдохнула Ксения. Разумеется, мертв, иначе Северский не предлагал бы ей этой сделки. Разве выпустит он живым своего врага, будучи в здравом уме? А то, что он серьезен и не под хмелем, Ксения видела ясно. Северский же только рассмеялся в ответ на это.

— Жив ляшский пес! Все не подохнет никак! Ну, так что, краса моя? Пойдешь на уговор? Пойдешь! Или я кликну чадинцев, что затаились на дворе, и они перебьют всех ляхов тут же, а с ними и Марфу твою — мол, в пылу боя не заметили, что баба под рукой крутится, думали, ляхи бежать собрались. А ляха твоего я повешу за ноги под окно твоего терема, чтобы глядела ты на него, пригожего своего, и наглядеться не могла. Так что, лада моя? Уговор? — от вкрадчивого голоса Северского, от страшного смысла его слов у Ксении кровь стыла в жилах от ужаса. Она знала, что тот выполнит все, что обещал сейчас, и в голову сразу же пришла мысль согласиться на все, что тот предлагает, поклясться в чем угодно ему. Лишь бы Владека уберечь…

— Какая ты у меня разумница, моя люба! — улыбнулся Матвей, когда Ксения быстро кивнула, соглашаясь на предложенную сделку. Он развернул ее лицом к образам в углу комнаты, так что она почти лицом к лицу оказалась с Богородицей.

— Клянись тогда, Ксеня! — прошипел он ей в ухо. — Клянись, что покоришься и душой, и телом мне, своему господину, что ни разу более не вспомнишь ляха, что никогда и никому ни словом, ни делом не покажешь, что ты несчастна со мной, что тебе не по нутру брак наш. Клянись!

— Клянусь, — прошептала Ксения, отрекаясь от своей любви, видя перед собой не эти грустные глаза лика, а другие — темные, полные страсти, когда Владислав склонялся над ней, целуя, полные поддержки и участи перед ее пыткой вчера. Полные любви… — Клянусь! — а потом повернулась к Северскому, взглянула в его глаза. — А теперь ты клянись, что выпустишь ляхов живыми из своей усадьбы, что позволишь им уйти. Клянись, что границу они пересекут живыми, что не будешь преследовать их. Не на образах и на кресте, нет! Родом своим клянись, памятью и покоем твоего отца умершего клянись!