Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина - Страница 31

Ежи вдруг вспомнил двор в Белобродах, поставленные столы литовской буквой П, услышал звуки музыки, смех людей и веселые выкрики. Молоденькая с озорными темными глазами паненка танцевала в кругу людей, радуясь своему празднику. Брат привез ей из Кракова янтарные серьги в форме крупных капель под подарок матери — перстень, что так завораживал Анну своим таинственным блеском и пугающей историей. Она кружится, и юбка идет волнами, открывая взгляду сапожки на толстом каблуке. Толстые черные косы быстро движутся, вторя ее движениям.

Проказница Ануся, любимая всеми — от старосты до последнего хлопа в усадьбе. Милая наивная девочка, жалеющая каждую Божью тварь и плачущая даже при подковке коней («Ведь им же больно, Ежи!»).

— Не боишься проклятия «дара солнца», Ануся? — смеялся над ней Ежи, когда они снова сомкнули руки в задорном краковяке {2}, пошли по двору в быстром танце. Та лишь рассмеялась в ответ, обнажая белые зубки.

— Не боюсь, Ежи! Да и как мне бояться при таком защитнике, как Владичек? Верно, Владичек?

И Владислав, обнимающий за плечи мать, поднимает вверх серебряный кубок с вином в знак подтверждения ее словам, улыбаясь, с нескрываемым обожанием глядя на сестру, танцующую с этим старым увальнем Ежи. Только его Ануся могла вытащить этого медведя на быстрый краковяк.

— Это был последний раз, когда я видел этот проклятый перстень, — проговорил притихшей Ксении Ежи, хмуря лоб. — Спустя несколько дней мы ушли из Белоброд к пану Мнишеку, чтобы идти на Московию. А потом панна поехала в повет, оставив паненку одну в усадьбе. Та привыкла без опаски гулять, где ей вздумается по вотчине, вот и в тот раз ушла. Ушла, чтобы никогда более не воротиться.

Ежи замолчал, достал из небольшой торбы на поясе чубук и кисет с табаком, закурил, пуская вверх широкие кольца табачного дыма. Все это было проделано без единого слова, в полном молчании. Ксения тоже не могла нарушить эту тишину, что встала меж ними. Она вспоминала янтарный перстень и представляла его на руке другой девушки, юной и красивой (она же похожа на Владека!), которая ушла в один из дней прогуляться и собрать цветов и попала прямо в руки Северского, пришедшего за одним из отпрысков рода Заславских. Из тех коротких обрывков той истории она знала, что девушка оказалась не из робких, и долго сопротивлялась Северскому, даже когда оказалась за высоким тыном его усадьбы.

— Пан Владислав вернулся, — вдруг произнес Ежи, ткнув чубуком в сторону костра. Ксения перевела взгляд, куда он показал, и увидела Владислава, присаживающегося подле пахоликов своего почета. Она поймала себя на том, что вздыхает с облегчением, ведь до того, она постоянно думала о том, как он бродит там, в темноте, один-одинешенек. Кто знает, что могло скрываться в высокой траве луга? Может, гад ядовитый на охоту выполз из-под мокрой коряги у пруда, или яма какая-нибудь могла попасться, чтобы покалечить неосторожного путника.

— Не суди его, панна, — проговорил Ежи. — Нет ему большего судьи, чем он сам. Владислав сам себе вынес приговор и определил наказание за смерти тех, кого любил. Как и врагу своему, кой причина многому худому в судьбе пана Владислава. Оттого-то ему и горше горького ныне, когда нет у него иного пути, чем задуманное единожды.

Ксения почувствовала на себе тяжелый взгляд усатого ляха и не ошиблась: когда она перевела взор на Ежи, тот смотрел на нее неотрывно, изредка попыхивая чубуком.

— Что ты хочешь сказать этим, лях? — спросила Ксения. В ней все больше крепло убеждение, что не просто так этот лях пришел сюда, к возку, не от доброты душевной разговор с ней ведет.

— Только то, что сказал, панна. И добавлять ничего не буду к тому, — отрезал Ежи, а после выпрямился, расправив плечи, запустил большие пальцы рук за широкий пояс. — А чего я желал бы, так и вовсе не встречать тебя, панна, более на этом свете. Нет большей маяты ныне, чем ты!

Ксения даже речь потеряла от подобных слов. Это как понимать прикажете? Разве ее вина в том, что ляхи в полон ее взяли? Ее вина, что Владислав войну ведет с русским боярином и, похоже, намерен довести ее до смерти — либо своей, либо Северского?

Ежи же тем временем, пользуясь ее замешательством, направился прочь от возка, широкими шагами ступая к костру, стараясь не потревожить спящих, что встречались на земле на его пути. Ксения вдруг окликнула, вскакивая на ноги, встревоженная фразой, что всплыла нежданно в голове у нее.

— Подожди, Ежи! — тот нехотя задержался, полуобернувшись к ней. — Ты сказал — Владислав определил себе наказание за смерти тех, кого любил. Не смерть. Вестимо, не только за сестру пришел мстить в Московию твой пан. За кого же еще?

Но лях не удостоил ее ответом, просто развернулся и продолжил свой путь к костру и Владиславу, что сидел там, опустив голову вниз, на скрещенные руки. Ксения же разозлилась от подобного пренебрежения ее вопросом, даже топнула с досады и поморщилась, почувствовав, как какой-то маленький камешек впился в ступню сквозь тонкую подошву бархатных туфель.

— Почивать будем, Ксеня? — раздался из-за ее плеча голос Марфы. Ксения не повернулась к ней, а проследила, как Ежи подходит к шляхтичу и пожимает несильно плечо того, успокаивая. Владислав даже головы не повернул в его сторону, только устремил взгляд в огонь да так и смотрел в него, не отрывая взгляда, куря чубук, что протянул ему верный дядька.

— Ты же слышала все, Марфута, ведаю я про твой порок, — отрывисто сказала Ксения, когда служанка подошла ближе и стала у нее за плечом. — Что думаешь? Кто еще? Кто, кроме сестры?

— Ты же слышала сама, Ксеня — тех, кого любил. Вестимо, женщина была.

Простые слова Марфуты отдались в душе Ксении странной болью. Будто кто-то сжал сердце, так больно, что на мгновение стало трудно дышать, даже слезы едва не навернулись на глаза. Возможно ли это? Возможно ли, что Владислав любил кого-то? Любил так сильно, что не остановится ни перед чем, лишь бы отомстить за смерть той, кого потерял?

— Я не помню, чтобы мой муж кого-то еще из ляшских баб уморил, — грубо сказала Ксения, сама дивясь той злости, охватившую ее к той, неизвестной ей женщине, которой, вестимо, до сих пор принадлежало сердце Владислава. — А счет и к нему тоже, по словам ляха.

— Ты не можешь ведать обо всех делах его темных, — заметила Марфута справедливо, а потом вдруг вгляделась внимательнее в свою боярыню, что по-прежнему неотрывно смотрела на пана, сидевшего у костра, прищурила глаза в догадке плохого настроения Ксении, внезапно возникшего при этом неосторожном предположении. Неужто ревнует Ксеня? Неужто неровно дышит к этому пригожему ляху?

Ксения смогла заснуть только под утро, когда стало сереть на небосводе, и стал заниматься рассвет за деревьями у пруда, что виднелись вдали. Она то и дело возвращалась мыслями к той неведомой ей женщине, которая завладела тем, что когда-то так страстно хотелось заполучить самой Ксении — сердце Владислава. Ежи сказал — тех, кого любил. Любил!

Ну что ей до того, спрашивала она себя, злясь на то, что сон не идет к ней, и на ляхов, что громко храпели в этой ночной тишине. Что ей до того? Быть может, она злится, потому что когда Владислав охмурял ее тогда в Москве, заставив потерять голову, его сердце принадлежало другой женщине, а значит, все его слова, все ласки были ложными. Значит, не по нраву она ему была тогда. Просто от скуки, как многие ляхи в то время, решил приволокнуть за наивной боярышней, а после с умом воспользовался ее слабостью.

Ксения плотно прикрывала глаза, чтобы предательская влага не смогла упасть с ресниц и покатиться по щекам, но слезы все же катились и катились вниз. Как можно так лгать? Как можно так касаться и так целовать, когда твое сердце занято другой? Северский по крайней мере был честен с ней, не лгал ей, не заставлял поверить в то, что она ему по сердцу.

Поднялась Ксения в дурном настроении поутру, когда лагерь готовился к отъезду. От недосыпа болела голова, резало глаза от яркого солнца. Она сорвала свое недовольство на Марфуте, огрызаясь на любое действие той, в душе себя кляня за подобное: то слишком туго повойник завязала та, то ожерелье так и давит на шею, и поршень с дырой на подошве та не починила. Марфа не стала возражать своей боярыне, просто вышла из возка, желая поискать потерянную давеча обувку недалеко от лагеря.