Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина - Страница 186

Священник замолчал на миг, обдумывая то, что произнес недавно, и в церкви повисла тишина, нарушаемая лишь редким треском свечей перед образами. А потом он протянул руку и положил ладонь на прикрытую тонкой тканью голову Ксении, принуждая ее снова взглянуть на себя.

— Я был рожден в этих землях, панна, я был рожден на шляхетском дворе. Истину говорю тебе — нет будущего общего у пана Заславского и панны из земель Московии в глазах остальных. И я не вижу его. Законы человеческие подчас идут вразрез с волей Божьей, становясь препонами на пути. Только сильные духом и верные сердцу сумеют преодолеть все испытания, что посылает Господь. И молись. Молись, и Господь укажет тебе его, зародит в сердце твоем!

Ксения замерла, услышав слова эти. В голове промелькнуло воспоминание о сне, в котором боярина Калитина видела, его наставления. «..Ты верна себе будь, моя милая. Душе своей, сердцу своему. До конца верна. Тогда и покой придет, и лад. Запомнила, Ксеня? Сердцу своему верна будь…»

Но как можно было распознать тот самый верный ответ, когда душа разрывалась на половинки? Ах, отчего Владислав не веры матери своей? Отчего в римском законе? Отринуть ли ей любовь ее, желая сохранить веру свою? Ведь иначе не может быть, она ясно осознала то. Или перешагнуть через каноны и заповеди, что с детства внушались, через отцовские наставления перешагнуть и отдать свою душу в латинянскую церковь, как сделала то Мария?

Но как преодолеть тогда ненависть православной шляхты? Ксения видела в глазах людей, что приезжали той же ночью в церковь, чтобы весь канун Рождественский провести за молитвами вместе со священником в стенах храма, открытое презрение к ней, так падшей в их глазах. Блуднице, жившей невенчанной с латинянином. Презревшей каноны святой церкви ради мужчины. Будут ли они клясть ее имя, коли она отринет веру ради любви?

Быть может, оттого не было во время службы Рождественской той благости, что Ксения испытывала обычно в этот праздник? Отверженная… именно так она чувствовала себя, когда стояла в храме.

Пан Гридневич, приехавший к утрене вместе со своим семейством, распознал в тонкой фигурке внутри храма Ксению и о чем-то долго спорил со священником прямо на ступенях храма. Пристыженному иереем шляхтичу пришлось смириться, но Ксения ясно видела, как уязвлен он ее присутствием здесь, как невыносимо ему оно в канун праздника святого под этими сводами. Принимая сторону пана Гридневича шляхта, собравшаяся на службу, сторонилась ее, старалась держаться в отдалении. Хлопы тоже предпочитали давиться у самого притвора, лишь бы не стоять подле Ксении, и она стояла одиноко у восточной стены, почти прижавшись к бревнам, подавляя в себе изо всех сил желание раствориться ныне, словно дымка утренняя с глаз прихожан храма.

Отверженная… и так будет отныне всегда. Она чужая для всех. Всех, кроме Владислава. Но довольно ли в нем силы биться на протяжении всего жизненного пути? Что, если эта ненависть к ней, перекинется и на него? Неприязнь чужого тебе человека перенести можно, но гораздо тяжелее перенести нелюбовь некогда близких тебе людей. Невыносимо, когда тебя отринут люди с отчих земель…

«…это самый страшный для меня выбор. Самый тягостный! Ты — в моем сердце, в моей душе, в моей крови. Ты — часть меня. Но и эти земли тоже — в моем сердце, душе и крови, в самом моем нутре…»

Эта поездка в церковь, праздничная служба в таком странном для ее вида храме, только разбередили душу Ксении, а исповедальный разговор со священником только подтвердил все ее страхи. Анафема! Что может быть страшнее для православного человека?

— Брак имеет возможность быть признанным в случае воспитания детей, прижитых в нем в истинной православной вере. Таково основное условие церкви. Я уверен, что пан Заславский никогда не даст такого позволения, панна.

Тогда зачем Господь соединил их сердца любовью, тихо роняла слезы Ксения, кутая лицо в меха, когда сани несли ее обратно в Замок. Зачем он уготовил им такое испытание? И что испытывал он? Твердость веры в душе? Или верность своему сердцу? Что выбрать и как не ошибиться, поддавшись терзаниям души?

Когда показались в виду темные стены Замка на фоне белоснежных покровов, когда глаз без особого труда мог разглядеть алый стяг с вышитым гербом на башне брамы, к Ксении неожиданно пришло решение. Единственно верное, как ей казалось в этот момент. Стало так легко на сердце, словно камень тяжелый упал вмиг, даже слезы навернулись на глаза от того покоя, что вдруг встал в душе. Отчего она не приняла это решение ранее? Отчего так долго мучила себя и Владислава?

Во дворе Замка было необычно тихо, на удивление. Только один из конюших, что принял из рук возницы вожжи, да выглянул из сторожевого помещения караульный, кивнул Ежи. Гайдуки не стали въезжать в Замок, направились в подзамче к конюшням, оставив Ежи и Ксению наедине. Эта странная тишина давила на нервы, бередила душу каким-то непонятным страхом.

— Ныне подкомория выбирает шляхта, — пояснил Ежи, видя ее недоуменный взгляд. — Вроде, заранее знают, кто встанет во главе суда поветового, а все равно оторопь берет…

— Кто такой подкоморий? — спросила Ксения. Ежи уже вел ее под руку в тепло замковых стен, где уже ждали служанки, готовые принять мокрые от снега плащи прибывших. Тот поспешил объяснить ей, что подкоморий — выборная должность в повете, ему принадлежит право суда в этих землях.

— Издавна повелось, что Заславские стоят на том почете, — закончил он свою речь, нахмурившись, заслышав глухой гул голосов из главной залы, где проходил съезд. Надо бы панну поскорее к паненкам отвести да пойти послушать, о чем так шляхта гудит. День близился к концу, и было удивительно, что так долго затянули с выбором.

Казалось, волнение затронуло всех и каждого в Замке. Даже паненки сидели тихо в покоях Ксении, молча вышивали свои работы. И Малгожата, смешливая Малгожата, не улыбнулась, заметив, как в покои входит Ксения, была немногословна, то и дело поджимала губы и прислушивалась к звукам в Замке.

Это состояние вдруг передалось и Ксении. Переменив платье, она долго не могла занять себя делом — ходила из угла в угол, то садилась за работу, то бросала ее. Ей вдруг до боли захотелось увидеть Владислава, укрыться в его объятиях, почувствовать биение его сердца под своим ухом, прижав голову к его груди. Она узнала, что Мария не выходила из своей комнаты этим днем, и решилась ее проведать, наказав тотчас разыскать ее, когда пан выйдет из залы, когда наконец шляхта примет решение.

Мария лежала в постели, бледная, перепуганная теми болями, что нежданно прихватили низ живота этим утром, но видеть Ксению была рада и отмахнулась от ее извинений за обиду, что та нанесла ей давеча. Они долго говорили, незаметно для самих себя, вернувшись в воспоминаниях в прошлое, когда проводили этот день вместе с родичами своими, празднуя святой праздник.

— Ты скучаешь по своему роду? По отчей земле? — спросила Марию Ксения.

— Не часто. Ныне у меня другая жизнь. Что толку воскрешать былое? — ответила ей та, поглаживая круглый живот. Ей вовсе ни к чему было вспоминать прошлое, в том она не кривила душой. Что было в былом? Только худое — побои тятеньки, тяжелая работа по дому и в поле, а потом и вовсе скит, где ей было суждено таять со временем, хороня свои желания и тоску по иной жизни. Тут же, ныне она счастлива — у нее есть супруг, которого послал ей Господь за все муки, перенесенные той страшной ночью, у нее будет скоро первенец, что так рьяно порой толкался в животе. — Что толку вспоминать о худом, когда перед глазами такая благость?

Проговорила и обернулась к Ксении, желая узнать ее суждение о том. Да только молчала Ксения, погрузившись в сон, уронив голову на скрещенные на поверхности постели руки. Она не спала пару ночей, проведя их за молитвами и в храме на службе, оттого даже сама не заметила, как легко соскользнула в сон. Даже не в сон, а некую дрему, обрывочную, странную. Мелькали перед глазами лица Ежи, бискупа и священника православного храма. Слышались обрывки фраз, отдельные слова.