Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина - Страница 17

— Ничего не будет, Марфута, — отрезала Ксения. — Не будет нас тут завтра. С ляхами уйдем, женой его уйду…

Марфа взглянула на нее удивленно, но ничего не сказала — кто знает, о чем тогда шептались ее боярышня с этим пригожим ляхом.

И верно, толстый засов даже не дрогнул, когда на него девушки навалились вдвоем, пытаясь сдвинуть из пазов. Услышав их шепот и громкое дыхание, из темноты хладной снова появились лица поляков в окошке двери, поглядеть, что творится у их темницы.

— Моя драга, — высунул руку из решетчатого оконца Владислав. Ксения тут же ухватилась за нее, перелетая свои маленькие пальчики с его, чувствуя, как крепнет в ней уверенность, что она поступает ныне верно, идя на поводу своего сердца. — Моя кохана, что ты делаешь?

Но Ксения ничего не ответила, отстранилась, нашла, пошарив по земле ладонями, большой камень, которым часто засов забивали в пазы. Именно этим камнем она надеялась помочь выбить немного его из первого железного кольца. Глухой стук, что раздался, едва она стукнула камнем по дереву засова, заставил ее сердце упасть куда-то вниз, отозвался внутри легкой дрожью. Но дела своего она не оставила — еще удар, еще один, и засов вдруг поддался, двинулся с места. Теперь девушки могли вытащить его из пазов.

— Воистину говорят, когда любовь шепчет, разум молчит, — тихо проговорил Ежи, стоявший за плечом у Владислава, наблюдая, как русская девица семимильными шагами идет напрямую к своей погибели. — И не жалко тебе девочку?

Но Владислав ничего не ответил, метнулся вперед, когда услышал глухой звук, с которым засов покинул первый паз, надавил плечом на дверь, приказывая своим товарищам помочь ему. Те навалились и отодвинули дубовую дверь, открывая небольшую щель, в которую уже могли протиснуться без труда на свободу.

Ксения, заметив это, выпрямилась, переводя сбившееся дыхание от усилий, которые ей пришлось приложить. Она и ахнуть не успела, как ее вдруг обхватили сильные мужские руки, втянули в темноту хладной и прижали к крепкому мужскому телу. Ксения подняла голову, чтобы спросить, что делать они ныне будут, куда побегут со двора Калитиных, как ее губ коснулись губы Владислава, гася вскрик удивления, что едва не вырвался у девушки. И она уступила этому властному напору, отдаваясь полностью на его волю, подчиняясь ему. От этих губ, от этих движений языка у нее вдруг голова пошла кругом, будто хмеля напилась, вмиг все происходящее отступило куда-то вдаль, даже звуки словно стихли. Она прижалась к нему теснее, желая еще больше раствориться в нем, наслаждаясь теми неведанными ей ранее ощущениями, что захлестнули ее тело.

Внезапно Владислав отстранился от нее, заводя одной рукой ее запястья назад за ее спину, а другой стягивая с ее головы налобник, что развязал во время поцелуя. Ксения сначала не поняла, что он делает, но затем ее взгляд упал за его спину, и она с трудом, но разглядела, как вяжут руки Марфуте чьим-то поясом, затыкают кляпом ей рот.

— Что ты делаешь? — испуганно спросила она Владислава, но тот уже пытался завязать ей кисти рук полоской шелковой ткани.

Налобник не был достаточно длинен для того, а шелк, расшитый мелким жемчугом так и норовил выскользнуть из пальцев. Это позволило Ксении вывернуть одну руку из крепкой хватки Владислава. Только сейчас она вдруг осознала, что по-прежнему сжимает тяжелый камень. Поцелуй затмил ей разум, вот она сразу его не кинула, а ныне это было ее единственное оружие против ляхов, что уже бросили наземь ее прислужницу, ушли во двор. Ксения размахнулась и со всей силы ударила своего противника камнем, целясь по голове. Владислав инстинктивно отшатнулся назад, и тяжелый камень попал ему по подбородку, чуть пониже губы, рассекая кожу. Ксения не смогла удержать свое оружие — камень тянуло по инерции вниз, и она выпустила его из пальцев, роняя его на земляной пол хладной с глухим стуком.

Владислав лишь выругался, но руки ее не отпустил, а после быстро поймал и другую.

— Как дикая кошка, верно? — усмехнулся рядом Ежи, наблюдающий за их схваткой, и подал пояс, что снял со сторожевого, которому ляхи уже перерезали горло, не распознав в темноте, что тот одурманен. Владислав ничего не ответил, сунул быстро мешающий ему налобник за ворот рубахи и одним движением связал кисти рук Ксении, Ежи же тем временем завязал ей рот, чтобы та вдруг не закричала и не позвала на подмогу кого-нибудь. Та уже не сопротивлялась, ошеломленная таким нежданным предательством от того, за кого бы отдала свою душу и жизнь, не раздумывая.

Лишь когда Владислав последним уходил из хладной, стирая краем своей рубахи кровь, капающую с подбородка, глухо застонала через кляп. Он задержался на миг, обернулся на нее, но ничего не сказал. Только стоял и смотрел. Ксения жалела, что ныне темно, и ей не видно выражение его лица. Быть может, он передумал? Быть может, возьмет ее с собой? Но нет — через мгновение лях повернулся и растворился в темноте двора, уходя из ее жизни навсегда, а Ксения упала на бок, будто силы вмиг оставили ее, и завыла от той боли, что вмиг ударила в сердце, разрывала душу на части. Она выла и выла, роняя горькие слезы, что градом катились по ее лицу, прямо на земляной пол хладной.

Ксения не знала, сколько времени прошло прежде, чем их с Марфутой нашли. Слезы уже успели высохнуть, она притихла, но боль осталась внутри, не ушла вместе со слезами, свернулась змеей у самого сердца. Ксения знала, что пройдет много времени, как ей удастся избавиться от нее и от той горечи, что отравила ей душу ныне. И она ничуть не испугалась, когда в хладную на рассвете ступили боярин Калитин и его родич, что так и сверкал от гнева глазами да криком кричал на хозяина. Заметив Ксению на полу хладной, он только едко усмехнулся:

— Для кого берег свой камень лазуревый, Никита Василич? Для ляха? Ну, что ж, он порадовался, вестимо, твоему дару. Будешь ныне со своим сокровищем в вотчине прятаться от глаз людских, от насмешек. Опозорила твоя Ксеня род твой, осрамила! Да и мне ущерба принесла! Чем ущерб мне возместишь? Как репутацию свою будешь обелять? — он вдруг убрал со своего лица насмешку, снял шапку с головы, поклонился в пояс стоявшему подле него хмурому и подавленному Калитину. — Отдавай мне, родич, в супружницы дочь твою, Ксению Никитичну. И мне выгода, и тебе недурно. Позор твой скрою.

Ксения в ужасе посмотрела на отца, отчаянно ловя его взгляд, чтобы глазами сказать, что не надо ей такой участи. Уж лучше в монастырь, лучше инокиней! Рот-то по-прежнему у нее был завязан — Калитин, настолько ошарашенный увиденной картиной, даже не притронулся к дочери. А может, и в наказание оставил ту сидеть связанной на земляном полу. В грязном сарафане, растрепавшимися косами, без налобника, что полагался девице из приличного рода.

— С завтрева огласим, а через две седмицы под венец поведешь, — по-прежнему не глядя на дочь, что глухо застонала при этих словах, произнес боярин Калитин. Он скрепил свое слово рукопожатием и, даже не повернувшись, не посмотрев на дочь, вышел вон из хладной.

Никита Василич сдержал свое слово. Через две седмицы, в начале червеня по старославянскому календарю, его дочь была обвенчана с боярином Северским, Матвеем Юрьевичем.

Хорош был собой жених — светловолосый, с аккуратно постриженной бородой, широкоплечий, в алом кафтане с золотыми петлицами. Такой же золотой пояс, плод рукоделия невесты, подчеркивал его стать. Но невеста…

Невеста была изумительно красива в расшитых золотой нитью парчовых сарафане и душегрее, богато украшенном кокошнике да в ожерелье золотом — широком и тяжелом. Богат, богат Никита Василич, шептались гости на свадебном пиру, кивая на роскошь убранства его дочери да угощения, от которых ломился стол.

И только мамки вздыхали горько, украдкой оглядывая бледную невесту, что сидела за столом, не поднимая своих голубых глаз. Ни слезинки ни проронила их касатка за эти дни, не выла вытие, согласно традиции, не причитала. Только смотрела куда-то вдаль, будто оглашенная, бледная и исхудавшая. Ох, знать тогда наплачется в браке своем, ведь неспроста на Руси поверье ходит — чем больше слез прольешь во время свадебных дней, тем меньше ждет их после.