Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина - Страница 146

5. От Рождества до Рождества следующего года

6. Отнюдь нет (лат.)

7. Радзивиллы и Острожские — одни из самых богатых и знатных родов Речи Посполитой той эпохи

8. Женский средневековый головной убор в виде высокого (до 70 см) конуса

9. Под шкурой ягненка часто скрывается нрав волка (лат.)

Глава 35

Епископский поезд прибыл в земли магнатства точно накануне Дня всех Святых, как и обещал в своем письме дядя Владислава. Впрочем, тот нисколько не сомневался, что так оно и будет, зная характер своего дяди. Тот готов был перевернуть землю и небо, но выполнить то, что задумал. Именно эта твердость в своих убеждениях и помогла тому встать во главе епископства, но именно она же и не добавляла особой любви к Сикстусу Заславскому со стороны людей, приближенных к нему. Его можно было либо любить, либо ненавидеть за эту настойчивость в стремлении получить желаемое любой ценой, за его прямоту и несгибаемость. Владислав помнил, как часто спорил его отец с братом, какие словесные баталии разворачивались. При этом в стенах Замка громыхал только один голос — громкий и резкий голос Стефана Заславского, бискуп никогда не повышал тона, за исключением проведения служб под сводами собора.

Бискупа встретили у ворот брамы Замка. Но не только замковая челядь и его многочисленные обитатели, но и народ из Заслава, городка, и из ближайших окрестностей прибыл к высоким стенам, чтобы поприветствовать высокопоставленного священнослужителя. Людей было столько, что они заполонили почти все свободное пространство возле брамы и стен. Они приходили чуть ли не всем семейством, чтобы по обыкновению получить благословение прибывшего, как потом будут набиваться в костел, где бискуп будет проводить самолично изредка мессы.

Еще тогда, в день приезда дядя Владислава, когда и он, и его брат, и вся шляхта, что была в Замке на тот момент вышла к замковым стенам, Ксения заметила, как странно ведут себя холопы и горожане. Они косились на нее украдкой, тут же отводя глаза, матери прятали за юбки детей, отворачивали их лица. Эту волну неприязни и какого-то странного чувства, что так и не сумела распознать Ксения, исходящих от людей, невозможно было не заметить. Неужто, они презирают ее только за то, что она носит крест на груди, отличный от тех, что висели на шнурках у них? Неужто, от того? Или ее продолжает клеймить «заблудшей в ереси» отец Макарий?

Ксения знала, что тот пару раз позволил себе завуалировано намекнуть на нее в своей проповеди, ей поведала об этом Мария, расстроенная до слез от обиды за нее. Эти же толки дошли до Владислава, когда тот вернулся из одного из северных фольварков, и тот поспешил прекратить подобные намеки, но неприятный осадок уже отложился в душе Ксении. Это происшествие только укрепило ее в убеждении, что латинская вера не для нее. Уж слишком та категорична в своем неприятии всего чуждого для нее, уж слишком та сурова в своем стремлении искоренить и вырвать с корнем то, что расходится с ее догмами. Разве Христос не призывал нас к человеколюбию, какого племени или веры ни был тот человек? И разве может быть тогда та вера истинной, что так категорична и так жестока к другим людям, что толкует по-своему давние заповеди?

За своими мыслями и воспоминаниями Ксения едва не пропустила, как подкатила к браме Замка, смешивая тяжелыми колесами снег и черную грязь, первая колымага, запряженная шестью крупными лошадьми под шерстяными попонами. Их вели за уздцы трое человек, явно принадлежащие, судя по одежде с нашитым гербом и крестом епископу. Двое из них, остановив животных, поспешили к дверце колымаги и опустили вниз ступеньки, по которым с помощью слуг и спустился епископ. Ксения ощутила, как замерли люди, стоявшие кругом, как напрягся Юзеф, на удивление трезвый нынче утром, а потом с интересом взглянула на бискупа, отогнув в сторону легкую вуаль, что так и норовила закрыть лицо, подгоняемая холодным ветром снеговея (1). Сикстус Заславский был не так стар, как она представляла себе, едва ли не сорок десятков лет. Он был высок и статен, как и Владислав, из-под шапочки цвета пурпура развивались на ветру тронутые сединой волосы. Епископ был настолько схож лицом с Владеком, что Ксении даже привиделось, будто она видит того через пару десятков лет. Только взгляд бискупа был тяжелым, был таким цепким, что казалось, тот что-то высматривает в толпе, что-то ищет.

Бискуп шагнул в сторону встречающих его племянников, освобождая путь женщине, с которой делил тяготы дороги последние дни, не делая ни малейшей попытки помочь ей сойти со ступенек, даже не оглянувшись на нее.

— Пан Владислав, — епископ подождал, пока Владислав склонится перед ним и коснется губами кольца на протянутой руке. Потом тронул того за плечо, легко сжал его, поднял пальцы и начертал над головой племянника святой крест. То же самое он проделал и по отношению к Юзефу, только пожатия не было, да и глаза снова покрылись льдом, будто и не было того мимолетного тепла, обращенного к младшему Заславскому. Но Ксения ясно разглядела в темных очах бискупа промелькнувшую искру нежности к Владиславу, перевела дыхание с облегчением. Владислав часто говорил ей, что от его дяди будет зависеть, смогут ли их обвенчать в латинском костеле без перекрещения Ксении или нет.

Затем епископ шагнул к ней, стоявшей по левую руку от Владислава, оглядел ее своим цепким ястребиным взглядом, начиная с подола бархатного платья до светлой макушки, прикрытой чепцом из бархата цвета платья. Она даже не успела подумать, что ей следует делать ныне — присесть ли или как низко, как бискуп вдруг протянул свою руку в ее сторону, явно показывая, чтобы она коснулась губами перстня с большим камнем. Ксения замерла на миг, раздумывая, был ли поцелуй, что получал от племянников бискуп выражением родства или ему целовали перстень, как целуют руку иерею в церквах ее веры. Если последнее, то стоит ли ей…?

Рука с перстнем поднялась еще выше и ближе к лицу Ксении. Ксения даже смогла рассмотреть искусно вырезанный лик Христа с длинными волосами, спускающимися на плечи, на камне, обрамленном золотом.

Она краем глаза заметила, как повернулся к дяде Владислав, сдвигая брови, недовольная складка снова пересекла его высокий лоб. Но прежде чем тот что-то сказал или сделал, как намеревался, Ксения низко присела, опустив голову в знак приветствия, а после выпрямилась и взглянула в ставшие ледяными глаза бискупа. Он не стал настаивать, поднял руку, чтобы сотворить святое распятие, и Ксения отшатнулась в сторону от его руки под тихий шепот толпы за спиной, как тогда отстранилась в замке от поднятых пальцев отца Макария. Бискуп прищурил глаза, опустил взгляд вниз на корсаж ее платья, туда, где прятался нательный крест, висевший на шее.

— Bis ad eundem lapidem offendere {2}! — глухо произнес епископ, качая головой, и резко отвернулся от Ксении к ее прислужницам, что тут же резко склонились перед ним, приветствовали его, как и положено истинным христианкам католической веры. Владислав тем временем сжал пальцами локоть Ксении, притянул к себе и прошептал в ухо, прикрытое кисеей вуали:

— Ты могла бы сделать вид! Просто сделать вид! Отдать дать уважения моему дяде.

— Я разве не была уважительна с твоим дядей? — ответила она, особо подчеркивая последние слова, поворачивая к нему лицо. Голубые глаза схлестнулись с темными. — Я встретила твоего дядю, как и должно, как и обещала, но не служителя латинской церкви. Я — не латинянка!

— Увы! — горько бросил Владислав и отпустил ее руку, оставил ее с прислужницами, встав ближе к епископу, который взяв из рук слуги длинный резной посох, приветствовал собравшийся у замковых стен народ, что опустился на колени в тот же миг, прямо в мокрый снег, вперемешку с с мокрой землей у них под ногами.

— Pax vobiscum! Pax vobiscum! — произнес епископ громко, перекрикивая тихий посвист ветра, рвавшего его одежды, а потом сотворил святое распятие над склоненными в едином порыве непокрытыми головами. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti! {3}