Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина - Страница 120

Нет, никто и никогда не встанет между ним и Ксенией, думал он всякий раз, когда оборачивался назад на звук ее тихого смеха, что следовал за шуткой Ежи. Никто и никогда!

Потому-то и был скрытен и молчалив, когда дело касалось его спутниц. Да, с паном Владиславом едут женщины. Да, этим женщинам нужна отдельная спаленка и услужение, как послужили бы госпоже. Вот и все, что было сказано о них. Даже странная привычка Ксении держаться на людях подальше от него и его людей играла Владеку на руку до сих пор.

Но нынче вечером Ксения совершила ошибку. Она выдала свое происхождение тут же, едва переступив порог. Владислав должен был догадаться о том, заметив, как она крестится прежде, чем шагнуть за ворота шляхетского двора. Теперь хозяева знают, что она схизматичка. А значит, отец догадается, кого Владислав везет с собой, если до него дойдет и этот толк.

Владислав окинул взглядом небольшую гридню, задерживаясь взглядом подолгу на лицах, что впервые встретил на этом дворе. Сухонький хозяин, с длинным слегка изогнутым чубуком во рту, зябко кутающийся в жилет, подбитый мехом волка. Суетящаяся над столом пожилая холопка с платком на голове и бусами из цветных бусин на груди. Кто из них поедет в конце тыдзеня в церковь да поведает там, после службы на ступенях храма соседям своим, что сын Заславского везет с собой вглубь земель схизматичку и явно московитку? Скорее всего, именно хозяйка, которая так пытливо вглядывалась в Ксению — только в нее, забыв про Катерину, и которая еще не воротилась из соседней горницы, куда увела женщин.

А хозяйка действительно не могла глаз отвести от Ксении. Так пристально на нее глядела, так долго не могла отвести глаз от нее, устраивая прибывших на ночлег в маленькой светлице на широких лавках, что Ксения заволновалась. Но из глаз хозяйки — некогда голубых будто небо летнее, а ныне выцветших от старости — не лилось того холода и неприязни, с которыми Ксения встречалась прежде. Только какой-то вопрос, будто хозяйка над чем-то раздумывает, но так и не решается спросить у гостьи. Быть может, этот вопрос насчет ее короткой косы, что упала на спину Ксении из-под платка? Она едва-едва была ниже лопаток — странное дело для женщины той поры.

А после, уже уходя распорядиться об ужине для гостий, на пороге, хозяйка вдруг обернулась на Ксению, аж рантух волнами взметнулся.

— Ты не из порубежья будешь, часом? — спросила она на русском языке, хотя и с легким акцентом. И Катерина, и Ксения замерли при звуках родной речи, Ксения даже поднялась с места, удивленная.

— С порубежья, — ответила она, гадая о том, как могла та распознать, что Ксения некогда жила в приграничных землях. Хозяйка просветлела лицом, быстро подошла к ней. Потом легко тронула за рукав рубахи, заглянула с надеждой в глаза.

— А про род Сабелиных не слыхала, милая? — тихо спросила хозяйка и погрустнела, когда Ксения покачала головой.

— Нет, не слыхала.

Хозяйка помолчала немного, покусывая нижнюю губу в волнении, а потом все же опустилась на лавку, потянула за собой Ксению, принуждая ту сесть рядом.

— Пленили тебя где? В порубежье? — спросила она тихо, медленно подбирая слова, вспоминая уже давно позабытую речь. — Из монастыря, чай, забрали. Коса-то вон какая.

— Не черница я, — покачала головой Ксения. — К постригу готовили, да не сложилось. И не пленница я. Сама еду с паном, по воле своей.

Хозяйка подняла на Ксению взгляд, а потом вдруг протянула руку и коснулась волос той, провела ладонью ласково.

— Вот значит как, — прошептала она, тихо вздохнула, словно пытаясь успокоиться, и продолжила. — Ты лицом с сестрой моей схожа, упокой Господь ее душу. Мне привиделось, что из рода моего можешь быть, родичкой мне. Я ведь тоже с Московии. Почти полвека назад так же с паном своим приехала. Вотчину нашу сожгли, людей перебили, а меня вот сюда привезли робой. Да только не робой я стала тут, а госпожой. Полюбилась я Михасю моему еще в пути, вот и приехала на двор уже как невеста его. Обвенчались мы с ним, да так и живем уже почитай столько лет. Деток вон пяток прижили. Все мальцы, все статные да смелые. Вон они ныне где — на земле моей отчей с ратью королевской, под Смоленском стоят. И кто ведает, не против ли своих родичей саблю поднимают?

Хозяйка поджала губы, пытаясь скрыть горечь, что прозвучала в ее словах, покачала головой.

— Кем ты едешь с паном, коли не пленницей? Ведь жинкой ему тебе не стать. Не возьмет ныне шляхтич в жены униатку, а уж схизматичку тем паче. Особливо из герба Заславских. От веры своей отречешься?

Старушка произнесла последнюю фразу с таким холодом в голосе, что Ксения вздрогнула от контраста с той медленной тихой речью, что велась до того. Распознала осуждение в голосе хозяйки.

— Нет, не отрекусь, — едва слышно ответила она.

— Мои дети тоже так говорили по первости. А вон как прижало, все перекрестились в латиняне. Только Петр не стал, к униатам подался. Никогда не думала, что дети мои латинянами станут! — Ксении вдруг показалось на миг, что голос хозяйки стал голосом ее отца — укоряющим, холодным, бьющим в самое сердце. — Да и как тут не стать, коли и церквей наших не осталось? Коли иереев наших гонят прочь, бьют черным боем, до крови бьют? Только пан Острожский нам и защита ныне. Только в его земли ездим, чтоб службу выстоять да причастие принять. Но наездишься ли за столько верст-то? Все едино, хоть и соседняя земля да неблизкая.

— Неужто нет рядом храма? — спросила Ксения, поймав на себе взгляд Катерины, словно подтверждающий те слова, что когда-то ей сказала бывшая черница. Нет покоя в этих землях тем, кто холопской веры стоит.

— Нет, милая. Был храм, да пан, в чьих землях стояла она, жиду ее отдал. А тот согласен только за гроши ее открывать. Нет у нас грошей лишних. Сама видела — только двор небольшой да пара смуг {5} земли за ним. С того и живем.

— Ты прости мне слова мои злые, милая, прости. Серчаю на детей своих, вот и не сдержалась. У них было несколько путей, у тебя же только один. Тебе уже суждено перейти, раз уже ступила на эту дорогу, — сказала хозяйка после долгого молчания, что установилось в горнице после ее последних слов. Оно было таким длительным, что свеча, стоявшая в глиняной плошке на столе, успела сгореть почти на две трети. И хозяйка, и Ксения не нарушали его, каждая погруженная в свои мысли. — Нет твоей душе покоя. Знаешь ведь, что не сохранить тебе веру, не уберечь, а едешь за ним, позабыв обо всем. И принять этой истины никак не можешь. Оттого и мечешься. Эта, — она кивнула на Катерину, что спала уже, положив ладонь под щеку. — Она не такая. Отошла от веры нашей, даже на образа не перекрестилась. Ты же… Ты другая совсем. Жалко мне тебя. Дай Господь тебе никогда не пожалеть о том, что решила. Одной в чужой земле тяжко будет. Много слез пролить придется. Михась мой моей веры был, когда в дом ввел, да и не та птица совсем, что твой пан. Только пан тебе опорой будет. Никого больше подле, только он. А люди злые бывают, ой какими злыми! Позволишь кому встать меж вами… почитай, пропала… Так что забудь мои слова былые. Тебе нет иного пути, как к латинянам. Раз уже на бревно, что через яму лежит, ступила, то иди без раздумий до самого конца. Тот, кто долго думает или колеблется, обычно падает вниз, на самое дно, — старушка примолкла на миг, заметив, как качает головой Ксения, отказываясь признавать правоту слов хозяйки. — Не качай так головой, милая. Ты просто не ведаешь еще того, что я ведаю. Земель этих не знаешь, нравов здешних. Все тут иное, все отличное.

Еще долго договорили они тихим шепотом, стараясь ненароком не разбудить спящую на соседней лавке Катерину. Хозяйка рассказала о своей доле, так похожей и в то же время непохожей на судьбу Ксении. Поведала она и о многом, что должна была знать та, чтобы прижиться среди шляхты польской, про нравы и обычаи в их среде. А потом, уже когда свеча совсем догорала, рискуя оставить собеседниц в кромешной тьме, хозяйка тихонько вздохнула и поднялась.

— Заговорились мы с тобой. Уж скоро небо светлеть начнет, а ты еще не отдохнула толком. Все я — заболтала тебя, заслушалась речь родную. Столько десятков лет я ее не слыхала…Столько лет прошло, столько годин лихих… Ох, не приведи Господь!