Лето волков - Смирнов Виктор Васильевич - Страница 54

– Я тебе не сопли вытираю, – буркнул Глумский. – В райцентре дай ему охолонуть с полчаса. И не стоял чтоб, а вываживай. Потом только поить, не то запалишь коня, на колбасу пойдет.

– Знаю!

Неожиданно жеребец захрапел, изогнулся, издал короткое и сильное ржание. Услышал ответ и чуть было не завалил лейтенанта, разворачиваясь.

– Ну, даму почуял, кавалер! – Глумский хлестнул Справного прутиком.

Жеребец сорвался с места. Через мгновение Попеленко, с Лебедкой в поводу, вошел в пятно света. Из-под ладони поглядел, как Справный темной тенью пронесся у опушки.

– Шоб я помер, – сказал ястребок. – Вы свого жеребца дали? От не ожидал. – Он почесал затылок. – А нашо ж я овсу Лебедке скормил?

30

В лесу, на дороге, мелькание теней. Мерный хрип пилы. Шум ветра. Дерево, похрустывая, падает на дорогу. Трещат ветви. Ствол, опершись на сучья, зависает метрах в полутора над дорогой.

– Посвети, Сенька! – свистящий высокий голос Горелого режет темноту. – Хорош! Выключай, береги батарейку!

– У Попеленки кобыла по низу пролезет, ползком, – замечает Юрась.

– Перекури́те пока! – свистит Горелый.

На фоне неба видны раскачивающиеся вершинки деревьев. В ровный шум леса вплетается треск падающих сучьев. Светятся огоньки цигарок.

– Жалко, что так вышло, – говорит Степаха. – С Варькой… Красивая была. Лучше б лейтенант подорвался.

– Все равно, – бросает Горелый.

– Чего все равно?

– Тебе рожу мою приятно видеть? А голос мой нравится? Она б со мной не осталась.

31

Жеребец выносит седока с опушки в лес. Слушаясь поводьев, поворачивает на большую дорогу. Когда Иван оборачивается, села уже не видно. Вокруг шумящий лес.

Рамоня поворачивает голову. Даже в сумраке видны белые пятна глаз.

– Торопятся! Потом везут их на телеге, и нихто не поспешае: нема куда.

Темные громады деревьев набегают и уходят назад. Сидор прыгает на спине, словно отбивая секунды.

Справный идет ровно. Стук копыт то глушится деревьями или песчаным участком, то, где земля тверда, становится резким и звучным. Конь влетает на пригорок, не снижая аллюра, ход его безупречен, и дыхание такое, что, кажется, готов бежать хоть всю ночь. Дорога сама набегает под копыта. Ночь впитывает коня и всадника. И все время что-то беспокоит Ивана, чудится какая-то угроза впереди, какое-то препятствие, которое надо быстрее преодолеть, оставить за собой.

– Ну, лентяй! – ругает коня Иван и понукает поводьями.

Справный наддает. Равномерно мелькают белые «чулки».

…Скорость только напоминает о бесконечности и густоте леса. Черный коридор с мельканьем веток у лица и светлеющей полоской высоко-высоко.

Из темноты раздается в два голоса:

– Стой! Стой!

Иван выдергивает плетку, бьет коня под живот. Справный, всхрапнув от боли, переходит к бешеному, неровному аллюру. Длинная лапа задевает голову. Всадник пригибается, приникает к луке. Сзади звучно шлепаются комья земли.

– Стой! – это новый голос, где-то справа.

Черной тенью встает препятствие. Дерево поперек дороги. Шенкеля. Жеребец перемахивает через дерево, задев копытами ветви, но удержавшись в полете. Чья-то фигура возникает позади, очередь из автомата опаздывает, жеребец уносит всадника к спасительному изгибу лесной дороги.

Стреляют, не жалея патронов. Пули хлещут по веткам, секут щепу, щелкают о стволы и сучья. Стук автомату заглушает скоростной лай МГ. Вот эта штука действительно опасна. Двадцать пуль в секунду!

– Ушел, гад! – раздается голос Гедзя.

И вдруг, совсем неподалеку, резкий, с переливом, свист в два пальца и высокий, слегка хриплый и в то же время визгливый, с присвистом, голос:

– Справный!

Жеребец чуть замедляет ход, вывернув голову. Храпит. Лейтенант снова бьет плетью. Конь дергается и возобновляет свой бешеный бег. Изгиб дороги уже совсем рядом, но две-три секунды потеряны.

– Справный!

Жеребец отвечает ржанием. Он узнал бывшего хозяина. Сзади светится огонек пулемета. Ему вторит ППШ. Стреляют на звук.

Одна из пуль звучно впивается в бок Справного, вторая ударяет лейтенанту в спину, но почему-то боли нет, а только ощущение удара тяжелой ладонью. Конь, к счастью для седока, заваливается не сразу. Еще бежит, но уже как бы попав в трясину, сдерживающую бег, и, наконец, идет как-то боком, за дорогу, и падает, ломая подрост. Придавливает ногу Ивана. Лейтенант вскрикивает. Конь, лежа на боку, бьется, пытаясь встать: это дает возможность высвободиться.

…Голова Ивана превратилась в улей: гул мешал понять, что произошло и что он должен теперь сделать. Все же понял: «дегтярь»! Спину ничто не отягощало, кроме сидора. Несмотря на прочный ремень, пулемет отлетел в сторону. Иван ползает, шаря руками в траве и кустах. На дороге слышны голоса. Лейтенант хочет уже оставить «дегтярь», но рука натыкается на холодный металл кожуха.

Пулемет с ним. А магазины с патронами. Один в сидоре, это уже хорошо. Он расстегивает суму на боку тяжело дышащего Справного. Достает второй, сует за пазуху. Третий недоступен: лежит под лошадью.

Голоса приближаются…

32

Гедзь снял ствол МГ с плеча Сеньки, который все еще стоял, заткнув пальцами уши и зажмурившись.

– Все! – прокричал ему в висок Степаха. – Уши протри! Пошли скорей!

Впереди, в полусотне шагов, маячили фигуры Горелого и Юрася.

– А чего было? – спросил оглушенный Сенька.

– «Чего»! Попали в лейтенанта, можешь танцевать.

Но Сенька танцевать не собирался. Подобрал свой десантный карабин, повесил на плечо. Степаха взвалил ему на второе плечо треногу от МГ, а сам взял пулемет. Гедзь тащил в руке короб с лентой. Потрусили за остальными.

– Где-то тут грохнулся, – шепотом произнес Юрась.

– По какую сторону?

– Черт его разберет!

Они шарили сапогами, сминая траву и мелкий кустарник.

– А конь вспомнил вас! – сказал Горелому Юрась. – Слышал: заржал!

– Слышал, так найди! Конь не иголка.

– Найдем! А лейтенант ойкнул: может, и в него попало!

– Хватит болтать. Сенька, у тебя фонарик?

Запыхавшийся Сенька, придерживая треногу, долго искал фонарик.

– Чего возишься, недотепа?

– Так полтора пуда на плече, да этот немецкий черт, пять кило!

Наконец вспыхнул луч, обежал обочину, метнулся вглубь.

– Пусто, – Дрозд раздвигал кусты стволом карабина.

Вдруг, на другой стороне дороги, тяжело вздохнул жеребец, копыто ударило в землю. Даже шум леса не смог заглушить эти звуки.

– Пошли! – скомандовал Горелый.

Они пересекли дорогу. Сапоги мяли сочную траву, ломали сухие сучья.

– Конь! – закричал Юрась. – Вот он! А этот… уполз!

– Теперь тихо! – приказал Горелый. – Далеко не уйдет. Слушайте!

33

Иван, волоча пулемет, старался отползти подальше. На полуминутном привале ощупал ногу. Перелома не было. Просто вывих в колене или растяжение. Скорее дальше! Магазин, как назло, выскользнул из-под полы. Он сел, снял сидор. И только тут, ощупав диск, понял, что ударило его в спину. Пуля косо прошлась по тарелке «дегтяря» и вспорола металл. Это спасло его, но свело запас к одной тарелке. Хорошо, что ему достались магазины старого типа, на сорок девять патронов. Два лишних выстрела много значат.

В лес, в глубину! Ползти дальше! На дороге вспыхнул фонарик, голоса стали отдаляться. Неужели пойдут в другую сторону? Нет, они вернулись.

Лейтенанту помогал шум леса. Деревья качались, иногда с треском падали сучья. Неосторожное движение Ивана, когда рука или пулемет ломали какой-нибудь сухой стебель или старую ветку, хруст сливался с общим лесным звучанием.

Он не понимал, сколько времени стелется по земле, волоча с собой «дегтярь». Руки болели от заноз и порезов. Ватник намок от росы, но влага не одолела председателеву жилетку. Внутри, под рубахой, было сухо и жарко, будто угольев из костра насыпали.