Мой ангел злой, моя любовь…(СИ) - Струк Марина - Страница 88

— Не даешь ли ему, часом, душа моя, надежд каких? — вдруг открыто спросил Михаил Львович, вспомнив о предложении улана. — Не должно то вовсе, когда другому слово дала. Вот заберешь свое слово назад, тогда и смотри такими взглядами. А ныне ж….!

Но смолк, заметив, как обиженно взглянула на него дочь, как вспыхнула и покачала головой, отрицая его слова.

— Вы ошибаетесь, папенька, — только и сказала Анна. — Если со стороны и кажется, что я даю надежды господину капитану, то заверяю вас, без умысла с моей стороны. Не имела и имею подобного намерения.

— Надеюсь на то, — пробурчал Михаил Львович, бросая на улана в который раз недовольный взгляд. Убрался бы тот куда-нибудь поскорее! Шепелев и за его здравие просил Богородицу в каждой молитве, что творил, надеясь, что улан, восстановив силы, наконец-то уедет из Милорадово. Да, поляк спас в ту ночь и его самого, и его домашних от той кары, что неминуемо бы пала на их головы, коли французы прознали о его помощи и расположении к тем, кто трепет отряды неприятеля набегами из лесов. Но быть обязанным этому человеку, без зазрения совести предавшего сперва императора Александра, а после и Наполеона…?! Клятвопреступнику? Нет, Михаил Львович определенно того не желал!

Лозинский, будто почувствовав его недовольство, вдруг оставил их — свернул при подъезде к селу, заявив, что желает прокатиться по лесной дороге, и Шепелев вздохнул с облегчением. Кроме десятины, он намеревался обсудить с отцом Иоанном расположение потайных ям, в которых прятали от французов и овес, и хлеба, и даже сено умудрились сохранить. Часть содержимого из этих тайников Михаил Львович хотел отдать тем, кто сражается против неприятеля малой войной — фуража не хватало порой и им. Через отца Иоанна можно был передать вести о месторасположении ям по назначению с помощью крестьян, что оставили село в конце лета, примыкая к созданному Шепелевым отряду. Изредка, но те выходили из лесов к своим семьям, оттого и донести до главы отряда его записку о фураже могли без особого труда. Лозинскому при том разговоре, что планировал Михаил Львович нынче иметь с отцом Иоанном лучше бы быть подальше…

В церковном дворе отец и дочь разделились: Шепелев пошел к дому отца Иоанна, а Анна прошла под своды храма, двери которого для нее распахнул пономарь, кланяясь.

— Доброго здравия барышне и домашним всем ее, — и Анна сунула в его руку копейку в ответ на пожелания горбатого Алексия. Ей всегда было жаль его — врожденное уродство не позволило ему стать полноценным работником. В крестьянской семье за это принижало обычно, но Михаил Львович не оставил несчастного на волю судьбы, позволил тому и свой вклад приносить, несмотря на ущербность тела — едва минуло Алексию десять, как его определили работать в храме. Сперва просто прислужником, а ныне вот и пономарем…

Анна услышала первые выстрелы, стоя на коленях перед святым распятием. Сначала не разобралась, что это за звуки такие — частые, едва слышные через толщину стен храма. Только потом поняла, что слышит залпы из ружей, быстро поднялась на ноги, спешно завершив молитву. Но их храма не вышла — у самых дверей ее остановил Алексий, толкнул с удивительной для юнца силой за створку двери, спрятав ее от взглядов французов, что уже въезжали во двор церкви. Анна в щель увидела, как к ним торопятся отец и иерей, недовольные подобным осквернением святого места.

— Что вам угодно, сударь? — обратился к командиру отряда, подъехавшему вплотную к нему, Шепелев, уворачиваясь от лошади, которую направили на него, желая сбить с ног. Из села доносились выстрелы и редкие крики, улюлюканье французов, крик скота и птицы. Теперь и до них дошли фуражиры с подкреплением в виде отряда шевележеров, теперь и Милорадово досталась участь многих сел и деревень в округе, с легким испугом за судьбы домашних подумал Михаил Львович, в отчаянье прикусывая губу от собственного бессилия.

— Мне угодно взглянуть в ваши лживые глаза, — ответил ему лейтенант Лажье, снова направляя в его сторону лошадь, заставляя отступить на пару шагов назад. — И, возможно, отрезать ваш лживый язык, сударь!

— По какому праву вы позволяете себе говорить со мной в подобном тоне? — холодно спросил в ответ на это Михаил Львович, стараясь не показать этому наглому улану ни единого чувства из тех, что метались в его душе ныне. И не смотреть в темноту церкви через распахнутые двери, кляня себя за то, что взял Анну с собой.

— Полагаю, что по праву победителя, — Лажье снова толкнул Шепелева лошадью. — И по праву обманутого вами.

По знаку лейтенанта к ногам Михаила Львовича два улана подтащили за руки женщину без платья, только в сорочке и корсете, дрожащую от холода и страха, бросили наземь, прямо в октябрьскую холодную грязь. Отец Иоанн бросился к несчастной, склонился над ней, и та прижалась к нему, целуя его руки, прося о прощении вполголоса.

— Ваша, полагаю? — изогнул бровь Лажье, указывая на женщину. — Из ваших людей. Вы отменно выучили ее нашему языку, мое почтение вам за то. Она-то и рассказала и об отряде, который вы снарядили против Великой армии, и о продовольствии, которое отдаете им. Вы — изменник, сударь! А с изменниками, как вы знаете, разговор короток!

— Простите меня, барин, — метнулась к Шепелеву женщина, некогда одна из ведущих актрис его театра, сбежавшая при наступлении французов из усадьбы, а ныне просто несчастная, брошенная на произвол судьбы тем, кому доверила не только свое сердце и тело. Она думала заслужить расположение офицера, доказать свою любовь ему, а он предал ее, привез сюда, стремясь совершить свою личную месть и выслужиться перед начальством.

— Простите меня, — целовала она руки своему хозяину, побелевшему лицом при словах француза и тех криках, что доносились из села. Не успели уйти в леса, не скрылись от сабель и пуль французских женщины и дети…

— Обыскать их! — отдал короткий приказ Лажье, и те самые два улана тут же принялись за его выполнение, несмотря на сопротивление священника и Шепелева. Анна зажала ладонью рот, когда заметила, как ударили отца Иоанна рукоятью сабли, чтобы унять его сопротивление, сорвали с него серебряное распятие. Крепостная актриса, пользуясь суматохой, отползла в сторону, чтобы после скрыться от французов в храме, пробежала мимо пономаря и Анны, не обратив на них внимания, и бросилась с размаху на колени перед Святым Крестом.

— Что здесь происходит? — раздался громкий голос, и Анна едва не упала от облегчения, нахлынувшего на нее при этих словах. Лозинский! Он непременно поможет, как сделал это более седмицы назад. О, только бы он помог! Анна с такой силой сжала руки, что даже костяшки побелели от напряжения.

— Что за бойня творится в селе? Вы потеряли разум, господин лейтенант? На какое расположение населения вы надеетесь после? — Лозинский знал о правилах схизмы, потому оставил коня за оградой, подошел пешим, встал на равном расстоянии от француза и от Шепелева, напрасно ловившего взгляд его ныне, стараясь умолить глазами на защиту той, что пряталась ныне в церкви.

— А, господин капитан! — спешился и Лажье, встал подле Лозинского, разворачивая бумагу, что нашли у священника. — Нет нужды в его расположении более. Ибо изменников не терпят за своей спиной! Вот поглядите, сделайте милость, что творилось в этих землях. И, позволю себе заметить, прямо у вас перед глазами! Черт меня побери, если это не тайники! — а потом вдруг замер, глядя на одну из строчек письма с начертанным в нем планом расположения хлебных ям, полез в седельную суму и развернул иную бумагу, уже перепачканную и изрядно помятую. — Я так и знал! Так и знал! Каналья! Он был у меня в руках! В руках! Денис Давыдофф! Смотрите, капитан, смотрите… вот оно очередное свидетельство измены! И откровенной лжи, позволю себе заметить, сударь, — почти прошипел в конце своей речи француз, разъяренный той неудачной охотой на знаменитого предводителя одного из отрядов, что орудовали в тылу французской армии. За его голову была назначена неслыханная награда золотом, и она была почти у него, Анри-Марии Лажье, в руках тогда!