Мой ангел злой, моя любовь…(СИ) - Струк Марина - Страница 234

— Не принуждайте меня…, - только и прошептала Анна, умоляя взглядом отступить в сторону. Отступиться от нее. И сильнее сжала пальцами рукоятку ножа для книги.

Тихо шелестели занавеси оконные от легкого ветерка, который проникал в комнату через распахнутые створки. Мягко шевельнулось кружево фаты, тронув при этом упругий завитый локон, до которого так и хотелось коснуться пальцами. Снова повторила из-за закрытой двери в тревоге девушка Анны:

— Барышня… Анна Михайловна… Что с вами? Вера Александровна уже ждут…

Он мог бы шутя и без особых усилий выбить этот игрушечный нож из ее руки. Или сжать ее хрупкое, обтянутое щелком перчатки, запястье до той степени боли, когда не станет сил держать рукоять. Заставить ее бросить нож на пол, зажать рукой рот, чтобы не смогла даже звука издать. Вывести из усадьбы, угрожая любому, кто бросится ей на помощь, выстрелить барышне в грудь. Увезти в карете, что ожидала за лесом в полусотне версты от усадьбы, в родные земли, а если потребуется — и далее, за границы империи, чтобы никто даже следа отыскал.

Или вызвать сюда его соперника, вынудить того приехать в Милорадово, чтобы снова сойтись с ним в поединке и стреляться до тех пор, пока судьба своим выбором не определит того, кому суждено стать счастливым и взять в свою ладонь маленькую ладошку Анны.

Только смерть могла примирить Влодзимира с несправедливостью, которую ему в очередной раз посылала судьба. Смерть его самого или этого светловолосого русского, даже воспоминание об имени которого комком вставало в горле от ослепляющей ненависти. Он стал для него символом краха, этот русский. Как тогда в Париже. Только теперь этот крах иллюзий Влодзимира был наиболее очевиден. И от этой ненависти даже голова шла кругом, кипела огнем кровь в жилах.

Влодзимир мог бы пойти на этот риск, как смело шагнул, выбирая, на чьей стороне он примет события 1812 года, разворачивающиеся перед его глазами. Шансы равны как на проигрыш, так и на удачу при ставке в жизнь. Но глядя сейчас в глаза Анны, Влодзимир понял, что его выигрыш означает ее утрату, ее горе… О, что же изменилось в нем за эти годы? Ведь тогда, той осенью он ни за что бы не остановился, видит Бог!

— Ответь девке, а то людей призовет, — тихо проговорил он, а потом отошел на шаг от нее, подняв руки, показывая тем самым, что не причинит ей вреда. Отступил снова к двери, но уже не прислонился к ней спиной, встал так, чтобы вошедший не заметил его за открытой створкой двери.

Около минуты они смотрели друг на друга — пристально, не в силах каждый отвести взгляд от глаз напротив. А после Анна двинулась к двери, по-прежнему сжимая в руке нож для книг, совсем ненужный сейчас, когда он провожал каждое ее движение взглядом, не желая хотя бы взор отпускать ее от себя. Она резко повернула ручку замка, открывая дверь, но Глашу внутрь не пустила, решив скрыть появление Лозинского в усадьбе от всех.

— Ты чего раскричалась? Замечталась я… не услышала, — улыбнулась так, что у Лозинского, не отводящего взгляда от ее лица, даже дух перехватило. — Идем…

Последний короткий миг, когда он еще мог вдохнуть воздух и ощутить аромат ее кожи и волос, так близко она стояла сейчас к нему. Протянуть руку и коснуться ее — лопатки со знакомой родинкой, которую Влодзимир видел через фату в вырезе платья, ее длинной шеи, хрупких ключиц, тонкого стана, который обтягивала расшитая жемчугом лента. Его несбывшаяся мечта, его tromperie…

Только воздух поймали пальцы, когда Анна двинулась с места и скрылась за створкой двери, навсегда уходя из его жизни. Даже кружева фаты не удалось коснуться. Она еще что-то говорила Глаше, которая пошла следом из будуара, поправляя вуаль на голове барышни, и Лозинский прикрыл глаза, пытаясь заключить звук ее голоса в ольстр [690] своей памяти.

Как и ее облик. Он в несколько шагов пересек комнату и, скрываясь тогда за занавесью, выглянул из окна, чтобы посмотреть на Анну в последний раз. Как она, хрупкая и такая воздушная в этом белоснежном платье, занимает место в коляске подле своей тетушки, которую угадал он в ее спутнице в палевом платье и такого же цвета шелковой шляпке с множеством белых роз на широких полях. Как поправляют ей складки платья и длинной кружевной вуали, чтобы не измялись по пути к церкви, где ее, должно быть, заждался жених — этот светловолосый русский офицер…

— Взгляни на меня, — прошептал тогда Лозинский, сжимая с силой занавесь. — Взгляни на меня! Allons!

Но Анна не поднимала головы на окна, хотя знала, чувствовала кожей его взгляд. Смотрела на сложенные на коленях руки так пристально, будто отыскивая пятнышки маленькие на белом шелке.

— Волнуешься, моя душенька? — улыбнулась Вера Александровна, а потом положила ладонь на руки Анны и пожала те, подбадривая ее. — Ну, припозднились… бывает же! Никуда ему не деться из церкви-то. Раз в храм прибыл, то и дело, почитай, уже сделано.

И только когда коляска тронулась с места, когда покатила прочь от усадебного дома по тенистой аллее, только тогда змея тревоги и страха, свернувшаяся кольцами в груди Анны, стала разворачиваться медленно. Ей хотелось обернуться, чтобы убедиться, что Лозинский не следует за ней в церковь, что нет его позади, как он появился в ее спальне. Но Анна сдерживала себя, боясь, что он сможет расценить этот взгляд совсем иначе. И только в церкви, когда увидела Андрея, когда ступила под своды храма невестой, чтобы выйти женой, забыла о своих тревогах и страхе. До этого момента, когда вернулась в усадьбу…

— Андрей! — Анна снова сжала руку, и тут он уже совсем по-иному заглянул в ее широко распахнутые глаза. А потом резко пересел в коляске, заставив ту качнуться, и только когда Андрей закрыл ее своей спиной от распахнутых окон, Анна поняла, зачем он переменил место.

— Он все еще здесь? — и прежде чем она ответила, метнул быстрый взгляд в сторону Прошки, встречающего среди прочих на крыльце молодых. А затем такой же — на окна покоев Анны. Тот кивнул понимающе и скрылся в доме.

— Я не знаю, — растерянно ответила Анна, желая сейчас только одного — чтобы любые опасности и тревоги ушли из их жизни. А еще — чтобы Андрей наконец-то сошел с коляски и ушел из возможного обзора того, кто мог наблюдать за ними из окон второго этажа. — Он появился так нежданно… я не знала вовсе…

Но Андрей положил палец на ее губы, вынуждая ее утаить при себе слова извинения. Покачал головой, мол, не надо, не говори ничего.

— Он не причинил тебе вреда? — только одно и волновало Андрея сейчас, глядя в ее отчего-то виноватые глаза. Он совсем забыл, что в Милорадово был Лозинский, под наплывом чувств, захлестнувших его, когда Анна произнесла те самые слова, которых ждал столько времени. И только сейчас его самого захватил на миг в свой плен ужас от того, что могло произойти здесь, пока он ждал в церкви. Пока был так далеко от нее.

Анна покачала головой, а потом вдруг обняла его, прижавшись всем телом, обхватила руками. Загомонили одобрительно стоявшие на крыльце дворовые, улыбаясь такой несдержанности, такой несвойственной господам. Нахмурилась недовольно Алевтина Афанасьевна, приехавшая из церкви еще до конца службы, чтобы успеть подготовиться к благословению молодоженов, и наблюдающая за их подъездом к дому из окна. Какая открытость! Какая невоспитанность…!

— Он сказал, что дуэль в Париже… Андрей, mon Dieu! C'est ma faute![691] Во всем! И в твоей отставке, и в твоем…, - она хотела сказать увечье, но не смогла даже произнести это слово, так пугающее ее, до сих пор отдающееся в душе почти физической болью, которую отныне было суждено испытывать Андрею. Сбилось дыхание от слез, вставших в горле от осознания того, что было истинной причиной дуэли, о которой думала со злостью еще недавно в Москве.

Представляя ту женщину, которая послужила виной всех этих бед, что произошли с Андреем. Она даже подумать не могла, что эта женщина — она сама…