Мой ангел злой, моя любовь…(СИ) - Струк Марина - Страница 157

Лозинский поднял пистолет дулом вверх и встал полубоком, как до того стоял Оленин. Проклятье, подумал он, видя, как тот все-таки поднимает пистолет для выстрела. Надо же было так промахнуться! Он целился в живот Оленину, чтобы смерть того была долгой и мучительной, чтобы тот сотни раз вспомнил того, кто причинил ему эти муки. Он хотел не только крови этого русского, но и его мук, горше которых нет и быть не может.

Ни на миг не поверил Влодзимир этой ночью Марии, что Анна ждет его в России. Он не знал, по какой причине она отказала жениху, но сразу же усомнился в тех словах, что касались его самого. Ну и пусть, решил он в ту ночь. Он убьет полковника, а потом найдет возможность упасть в ноги императору Александру и просить о позволении вернуться в империю, в собственные земли. «Даже ради нее…?», спросил тогда Оленин, и только ночью Влодзимир понял, что безумно желает получить еще один шанс увезти Анну в Бельцы. Пусть для этого даже надо будет снова принести ложные клятвы. И теперь он отыщет ее везде, куда бы она ни спряталась от него. Но сперва… сперва он убьет того, кто всегда будет мешать ему получить сердце и душу светловолосой панны.

Солнце-предатель вдруг скользнуло лучами по руке русского в момент, когда прозвучала команда на выстрел, блеснуло золото, привлекая внимание Лозинского к четырем камням, вправленным в перстень. Аметисты и нефриты. Как и на том кольце, что когда-то передали Анне. Ее дар своему жениху, именное кольцо, призванное хранить его владельца и напоминать о дарительнице.

Оттого дрогнула рука, и пуля пошла не в живот, как Лозинский изначально целился, а в колено. Но тоже неплохо, подумал он зло, если раздроблены кости, то полковнику не ходить на обеих ногах никогда, а может, и Антонов огонь довершит то, что начала пуля, кто ведает. Отменный дар от Лозинского за все, что тому довелось испытать — стать калекой от его руки.

Андрей качнулся, с трудом сохраняя равновесие на одной опорной ноге, и Влодзимир улыбнулся еле заметно взгляду. Пусть же упадет, пусть лишится права выстрела. И тогда…

— Время! — проговорил Кузаков, словно говоря, что вот-вот та минута, что дана раненому на выстрел, истечет. И сцепив зубы, пытаясь забыть о пульсации в ноге, отдающейся острой болью во всем теле, Андрей снова прицелился в поляка. Нет, он не дарует тому возможность уйти отсюда целым, выстрелив в воздух, как бы ни напоминал голос Марии, звучащий в голове: «Вы не убьете его, потому что она проклянет вас в том случае за его кровь!» Собственный же голос шептал: «Убей его… прямо в сердце выстрелом! Убей за всю боль, что довелось испытать. За то, что она выбрала его… Убей! Убей же! Ну же!»

И он нажал на курок, тут же после выстрела падая наземь без сил, уступая настойчивым мольбам тела облегчить боль, не наступая на раненую ногу. Подал лекарю, что бросился к нему, знак подойти первому к Лозинскому, который получил рану в грудь.

— Ранение неопасно. Пуля в теле, — объявил эскулап, бегло осмотрев того, упавшего на землю на бок, тяжело дыша. — Полковник был милостив к вам, сударь. Чуть ниже, и задето было бы легкое. Ищите отменного цирюльника, пусть извлечет пулю.

— Ему просто повезло, вашему полковнику, — процедил сквозь зубы Лозинский, морщась от боли, отталкивая руку лекаря со сложенным полотном, которое тот хотел приложить к ране поляка.

— Как пожелаете, — пожал плечами лекарь, убирая полотно. — По мне — хоть помрите тут от кровотечения. И полковник редко когда промахивается. Мне ли не знать того… я при полку уж поболее полутора десятка лет. С вашего позволения, сударь, — и лекарь поспешил к экипажу, которому уносили потерявшего сознание Андрея, аккуратно придерживая раненую ногу.

В доме на Северном бульваре их уже ждали со свежим полотном, корпией и подогретой водой. Годы, проведенные вблизи армии, научили Марию быть готовой после каждого подобного дня, когда может пролиться кровь, обработать раны, помочь остановить кровь. Она была рядом все время, пока извлекали пулю и осколки кости из раны, белая, как полотно рубахи Андрея, но решительно выпрямившая спину — пусть только попробует кто-то увести ее из этой комнаты. Только кусала до крови губу при каждом стоне или возгласе боли Андрея, пока лекарь совершал необходимые манипуляции над раной.

Она же была рядом и после, когда уже после обработки раны, Оленина оставили в покое, напоив опием для унятия боли. Промокала пот на его лбу, гладила и целовала его руки, пока он спал глубоким сном, орошая их своими слезами.

— Молитесь! Молитесь, чтобы миновал господина полковника «огонь», свойственный ране такого толка, — сказал на прощание Марии лекарь. — Я завсегда за сохранение конечностей, да против природы не пойти. Коли что не так пойдет, придется ногу отнять… да разве ж даст он? Скорее помереть пожелает, чем калекой остаться… Молитесь, мадам.

И она молилась. Молилась так, как не молилась, наверное, даже тогда в дни его болезни. Потому что видела Петра, абсолютно беспомощного калеку, которым он стал после сражения близ Бородино, понимала, что Андрей не даст отнять ногу в твердом уме и памяти, а она сама вряд ли поддержит такое решение, как ближайшая родственница.

К вечеру дня дуэли раненого взяли под арест. Мария знала, что так и будет, ничуть не удивилась, когда увидела солдат, посланных на Северный бульвар. Пришедший с ними офицер за шпагой Андрея, когда-то представленный Марии еще в дни временного перемирия [525] на водах, куда она ездила в то время, сообщил ей, что вскоре будет собран трибунал по этому делу. Именно ему предстояло решить судьбу полковника.

— Да уж, и не выбрать, что хуже — разжалование [526] или смерть, — горько сказал офицер. — Его Императорское Величество проведал о дуэли, как на грех, едва ли не сразу после оной. И откуда только? И это ныне, когда так строго стало к войскам нашим, что постоем в городе стоят. Только чудо спасет ныне полковника, мадам, только чудо.

И она молилась и об этом чуде. «Сохрани и убереги», просила, кладя поклоны перед образом, что возил с собой Андрей, некогда подаренным ему Марьей Афанасьевной. «Сохрани и убереги», шептала, когда началась горячка, и лекарь стал подозревать, что рана все же воспалилась. И допускала себе снова греховные мысли, вспоминая о своем зароке, вспоминая о той сделке, что когда-то предложила тому, кто взирает за ними с небес.

Через пару дней в дом на Северном бульваре пришел взволнованный Бурмин, который и рассказал Марии, что за день до дуэли Андрея с поляком Наполеон, понуждаемый своими собственными маршалами, подписал акт отречения от престола, устраняя тем самым последнюю препону к миру между воюющими сторонами.

— Может статься, и явит свою милость император наш к провинившимся по сему случаю, — говорил ротмистр взволнованной Марии, и та не могла не улыбнуться с надеждой впервые за эти дни. По крайней мере, одна из опасностей, висящих над Олениным, может быть устранена. Она так порывисто протянула руки Бурмину, благодарная за вести, которые он принес, что тот не мог не упасть на колени перед ней, не прижаться к ее ладоням горячими губами.

Ах, Боже мой, думала позднее Мария, глядя из окна, как удаляется от дома по бульвару Бурмин, как он меня любит! Чем я, такая грешная и гадкая, заслужила его любовь? Как он может любить меня ныне, зная, что я безнадежно и давно люблю того, кого он считает моим кузеном, что я живу раздельно от мужа?

Ротмистр был прав. Император смилостивился к дуэлянту и его секундантам, также посаженным под замок и лишенным оружия. Тех понижали в звании и возвращали в полк. Оленину же предстояло выйти в отставку в чине полковника. Его выдвижение в генерал-майоры и награждение золотой шпагой с алмазами за храбрость при битве при Фер-Шампенуазе были отменены. Впрочем, отставка была дана с правом ношения мундира, что было довольно неплохо при нынешних обстоятельствах, уверял Марию Кузаков, сразу же после ареста прибывший в дом на Северном бульваре.