Мой ангел злой, моя любовь…(СИ) - Струк Марина - Страница 147

Он полагал, что устоит против этой приманки, против эти чар и хитро расставленных силков, которые он видел загодя. Он был твердо уверен в том. Но летом 1813 года Андрей впервые за долгое время вдруг сорвался в этот омут карих глаз, позволив себе сознательно то, чего не менее сознательно избегал все эти месяцы.

Два дня назад был день ее рождения, вспоминал Андрей отчего-то, глядя из своего привычного места чуть поодаль от всех на привлекательную саксонку, что флиртовала с ротмистром его эскадрона. Саксонка была светловолосой, черты ее лица были схожи с теми, что Андрей помнил до сих пор, спустя год. Она обмахивалась веером из пышных перьев дымчато-розового цвета под цвет платью и эспри (Украшение из пышных перьев для прически или шляпы) в ее волосах. То и дело смеялась, чуть запрокидывая голову назад, показывая белоснежные зубы без притворной застенчивости и без жеманности. Как и Анна… Она так напоминала ему Анну, видит Бог, что он сидел бы здесь, в этом углу залы, целую вечность, любуясь ею, той, которую видел не глазами, а сердцем.

Только этим утром Андрей получил третье послание из России. И как полагал он, оно станет последним. Потому что так хотела она, отсекая последнюю для него возможность лелеять надежду, что меж ними по-прежнему есть некая призрачная связующая нить. Письмо было датировано весной этого года, оно долго искало своего адресата по землям Саксонии.

«Батюшка скончался под утро дня 14 апреля сего года», писала ему Анна, и его сердце сжалось от тревоги и боли за нее, оставшейся совсем одной где-то там, в смоленских землях. «Ныне вы понимаете, что более вам нет нужды писать к нам, господин полковник. К тому же, это было бы сверх всяких приличий. Я безмерно благодарна за все, что вы сделали для нашего семейства, но прошу вас прекратить вашу корреспонденцию. И прошу вас вернуть мне при случае мои письма. Вы сами понимаете, в сложившихся обстоятельствах вы не можете держать их при себе, коли вы человек чести. Прощайте, господин полковник».

Надо отпустить. Только выпустить из души, как сумел отпустить из рук когда-то, расставаясь в тенистом парке. Было больно тогда, словно от себя что-то важное отрываешь, но он все же сумел тогда уйти. Но письма, ее письма, наполненные пустяковыми происшествиями и легким флером той прежней жизни… отдать их, выпустить из рук означало признать, что все кончено. А потом поймал себя на мысли — разве не было еще кончено еще тогда, прошлым летом, когда она так ясно дала понять, что не желает быть связанной с ним? Просто он до сих пор надеялся на что-то. Например, на то, что пока жив старик Шепелев никакой свадьбы с Лозинским и быть не может, пока русская армия не вернется из заграничного похода. И вот Шепелев мертв… и все кончено.

И он смотрел сейчас, как открыто флиртует саксонка с офицерами, как смеется, как трогает веером рукава мундиров своих собеседников, и намеренно воскрешал в памяти ту Анну, которая была знакома ему по первым дням знакомства, пытаясь распалить в себе огонь злости, что когда-то горел в его груди. К пустой и горделивой кокетке, какой она ему тогда показалась. Но ничего не выходило. Ненависти не было, была лишь боль. Потому что Анна была иная, не такая… совсем не такая.

Андрей тогда ушел гулять по городу с офицерами и кутил почти всю ночь, пытаясь погасить свою горечь сладостью вина. Он отчего-то не хмелел, так и сидел, выпивая одну кружку за другой, наблюдая, как веселятся вокруг. А потом вдруг кто-то взял семиструнку в руки, и его сердце остановилось, пропуская очередной удар.

Тишина, что стояла в зале трактира, пока пел мужской голос, с последними словами песни вдруг взорвалась снова громким хохотом и голосами, тихо тренькнули струны в последний раз. Но Андрей уже этого не слышал.

Как-то в начале мая этого года в сражении под Бауценом (сражение 8–9 мая (ст. стиль) 1813 года между армией Наполеона и объединённой русско-прусской армией под командованием российского генерала Витгенштейна (на землях Рейнского союза, Саксонии)) возле него упала граната. Он смотрел тогда на снаряд, с облегчением отчего-то подумав, что вот все и кончено для него — слишком уж близко она тогда была к нему. Но ничего не произошло, отчего-то ровным счетом ничего. Граната не взорвалась, не рассыпала смертоносные осколки, неся с собой смерть или страшные рваные раны. Тишина длилась несколько мгновений, а потом шум боя и крики снова ворвались в сознание, как и чья-то занесенная над его плечом рука с саблей. Включились сперва животные инстинкты — делать все, чтобы сохранить себе жизнь, а потом уже и сознание вернулось, жизнь вокруг потекла обычным чередом.

И вот ныне Андрею вдруг отчего-то казалось, что он снова перед этой гранатой, которая шипела в траве змеей. До сих пор он старался не думать, почему в письме Лозинского тот пишет про ночь, запах кожи и родимое пятнышко, едва видимое глазу. Видно о том самом, на спине, которое когда-то целовал сам Андрей, проводя губами от шеи низ вдоль линии позвонков, в тот день, когда получил то самое злополучное кольцо. Или под сгибом колена, где Анна боялась прикосновений и, смеясь, оттолкнула тогда его руку…

Он словно оглох сейчас — не слышал ни голосов, ни прочего шума трактира. Медленно поднялся на ноги, шатаясь. В висках бешено стучала кровь, темнело с каждым ударом пульса в глазах. Мгновение, и вот он у себя в комнате, сидит на постели и отчего-то не шевелится. Просто сидит, словно примерз к кровати. Кто-то снимает с него сапоги. С трудом. Дергая с силой его ноги. Ему хочется сказать, чтобы Прошка так не дергал, потому что с каждым таким движением у Андрея в желудке опасно подпрыгивает все выпитое за этот бесконечно длинный вечер.

А потом этот кто-то поднял голову, и Андрей заметил в свете луны, что лился через распахнутое окно комнаты карие глаза и пухлые губы Мари.

— Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала? — глухо прошептал он, а она тихонько рассмеялась в ответ, отбрасывая сапог в сторону.

— Не скажу, — прошептала она игриво, вдруг поднимаясь на ноги и склоняясь над ним. Легко куснула за ухо, пробежала рукой по груди под полой расстегнутого мундира. Он ее отстранил тут же, заглянул в глаза, держа на расстоянии вытянутых рук.

— … так не должно…, - он отчетливо помнил, что сказал это тогда. А Мари только рассмеялась в ответ, снова тихонько и чуть горько, стала целовать его шею, заставляя тело не подчиняться разуму, жить своей жизнью. — Ты должна уйти…

— Хорошо, — согласилась она, и Андрей закрыл глаза, как ему показалось, только на миг, отдаваясь этим рукам и губам, желая стереть из памяти иные прикосновения и поцелуи.

А когда снова открыл, над ним уже был темный потолок с полосками лунного света. Эти полоски двигались, или ему только мнилось это сейчас? А потом Андрей вдруг понял, что это не лунный свет над ним, а колыхание легкой ткани балдахина над кроватью. Как он попал в кровать с балдахином, нахмурился он. У него над кроватью темный полог… в Святогорском темный полог над кроватью. А почему он должен быть в Святогорском? Мысли путались, во рту пересохло, он совсем растерялся, глядя на эти светлые полосы, качающиеся над его головой. А потом вдруг вспомнил, где видел светлую ткань балдахина, и тут же в голову снова пришел вопрос, который мучил его на протяжении всех последних суток. Как пошли бы события, открой он тогда ту чертову дверь, в которую стучались поутру? Как бы все повернулось тогда? И он смотрел на эти лунные полосы на темном потолке до тех пор, пока Морфей окончательно не заключил его в свои объятия, пока сон не сморил его в ту ночь, даря временное успокоение израненной душе.