Эроусмит - Льюис Синклер - Страница 113

Когда директор Холаберд увидел статью (Йио съехидничал: принес ему ее и спросил его мнение), он сказал:

— Блестяще, о, прямо, скажу я, блестяще! Пока, дружок, я имел возможность только бегло ее просмотреть, но я, конечно, прочту ее самым внимательным образом, как только мне удастся выкроить хоть одну свободную минуту.

37

Мартин не виделся с Джойс Ленион много недель после своего возвращения в Нью-Йорк. Она как-то раз пригласила его на обед, но он не мог прийти, и больше она о себе не напоминала.

Определение осмотических давлений, как ни увлекся он им, не могло его удовлетворить, когда он сидел в своем неуютном номере и превращался из доктора Эроусмита в одинокого человека, которому не с кем слова сказать. Он вспоминал, как сидели они у лагуны в теплых сумерках. И раз он ей позвонил и спросил, нельзя ли ему зайти к ней на чашку чаю.

Он смутно знал, что Джойс богата, но после того как он видел ее за стряпней в ситцевом фартуке на кухне сент-свитинской богадельни, он не мог составить себе понятия о ее общественном положении; и ему стало неловко, когда он, чувствуя на себе лабораторную пыль, попал в ее пышный дом и нашел ее нежноголосой властительницей множества слуг. Дом ее был дворец, а дворцы — от совсем маленького, как у Джойс, особняка на восемнадцать комнат и до Букингемского дворца или громадного Фонтенебло — все одинаковы: они задыхаются в преизбытке гордости, они так законченны, что не запомнишь отдельных пленительных мелочей, их не отличить друг от друга, так они все полны любезного и неуютного величия, и поэтому все они до крайности скучны.

Но среди претенциозной роскоши, нагроможденной Роджером Ленионом, Джойс не была скучна. Возможно, ей доставляло удовольствие показывать Мартину, что она собою представляет: появлялись без конца лакеи и все новые виды бутербродов, а Джойс хвалилась: «О, когда я сажусь пить чай, я никогда не знаю, что мне к нему подадут».

Но она его приветствовала возгласом:

— Вид у вас значительно лучше. Я страшно рада. Вы все еще мой брат? А ведь я была хорошей кухаркой в богадельне — правда?

Окажись он там, на острове, любезен и остроумен, он не возбудил бы в ней большого интереса. Она знала слишком много остроумных и благовоспитанных людей, гладких, как слоновая кость, и со знанием дела помогавших ей тратить те четыре или пять миллионов долларов, которыми она была обременена. Но Мартин был одновременно и ученым, делавшим почти интересными формулы осмотических давлений, быстрым и сильным человеком, которого она легко могла вообразить бегущим или ласкающим женщину, и одиноким юнцом, наивно полагавшим, что здесь, в мягком спокойствии своего дома, она все еще та девочка, которая сидела с ним у лагуны, та смелая женщина, что пришла к нему в его пьяную комнату в Блекуотере.

Джойс Ленион умела заставить мужчину разговориться. Больше благодаря ей, чем собственному дарованию рассказчика, он сумел с живостью обрисовать институт, его сотрудников, их распри и драматизм погони по следу научного открытия.

Ее спокойное существование в Нью-Йорке казалось пресным после опасностей Сент-Губерта, и Мартин радостно возбуждал ее своим презрением к комфорту и наградам.

Он заходил временами к чаю, к обеду; познакомился с укладом ее дома, с ее слугами, с наиболее умными — почти совсем умными — из ее друзей. Иные из них ему нравились, и возможно, что он им нравился тоже. С одним ее другом у Мартина шла скрытая война. То был Латам Айрленд, до омерзения хорошо одетый мужчина лет пятидесяти, дельный адвокат, любивший стоять перед камином и напускать на себя спокойно умный вид. Он очаровывал Джойс, говоря ей, что она загадочная натура, а затем разъясняя, что в ней загадочно.

Мартин его ненавидел.

В конце июня Джойс пригласила Мартина на уик-энд в Гринвич, в свой просторный загородный дом, утонувший в цветах. Она почти извинялась за роскошь этого дома; Мартин чувствовал себя вконец несчастным.

Думать о костюмах; мчаться покупать белые брюки, когда хочется следить за пробирками в термостате; напускать на себя непринужденный вид в лимузине, высланном за тобою на станцию, и обдумывать, кому из прислуги дать на чай, и когда, и сколько, — для простого смертного это было пыткой. Мартин почувствовал себя деревенщиной, когда выпалил: «Сию минуту, я только пойду к себе распакую чемодан», а Джойс ласково сказала: «О, это уже сделано».

Он убедился, что лакей выложил из чемодана — на первый же вечер — весь взятый им небольшой запас белья и даже выдавил ему на зубную щетку ленточку пасты.

Он сел на край кровати и простонал:

— Нет, слишком здесь шикарно для нашего брата!

Он ненавидел и боялся этого лакея, который вечно похищал его костюмы, убирая их в такие места, где их нельзя было разыскать, а потом с угрожающим видом возникал на пороге, когда Мартин в напрасных поисках рыскал по огромной комнате.

Но больше всего удручало, что здесь нечего было делать. Из всех видов спорта Мартину был знаком только теннис, но он слишком давно не тренировался, чтобы рискнуть играть со стрекочущими, неотличимыми друг от друга людьми, которые заполняли дом и, по-видимому, вполне добровольно трудились над гольфом и бриджем. Он мало с кем встречался из приятелей, упоминаемых ими в разговоре. Они роняли: «Вы, конечно, знаете нашего милого Р.Г.?» И он отвечал: «Конечно», хотя в жизни не видел их милого Р.Г.

Джойс была так же старательно любезна, как в те дни, когда они пили чай с глазу на глаз, и подыскала ему тощую девицу, игравшую в теннис еще хуже, чем он, — но у нее было двадцать человек гостей, а к дневному воскресному завтраку — даже сорок, — и Мартин оставил приятную надежду пройтись с нею по тенистым аллеям и, может быть, обменявшись взволнованно несколькими фразами, поцеловать ее. С нею вдвоем он пробыл только две-три минуты. Когда он уезжал, она приказала: «Пойдите сюда, Мартин», и отвела его в сторону.

— Вам было совсем не весело.

— Нет, что вы, я…

— Ну, конечно. Вы презираете нас, и вы отчасти правы. Я люблю милых людей, изящные манеры, люблю игру, но я понимаю, что после ночей в лаборатории это все должно казаться пустым.

— Нет. Я тоже все это люблю. По-своему. Я люблю смотреть на красивых женщин — на вас. Но… черт возьми, Джойс, это не для меня. Я всю жизнь был беден и занят по горло. Я не учился вашим играм.

— Но вы, Мартин, легко можете выучиться им при том рвении, которое вы вкладываете во все.

— Например, в пьянство — в Блекуотере.

— Надеюсь, что и в Нью-Йорке тоже. Бедный Роджер, с каким невинным удовольствием напивался он, бывало, на обедах с бывшими однокурсниками! Но я говорю серьезно: если б вы задались этой целью, вы научились бы играть в бридж и в гольф и вести разговор лучше их всех. Если бы вы только знали, до чего молода большая часть американской знати! И вам это пошло бы на пользу, Мартин. Разве не лучше стали бы вы работать, если бы время от времени отрывались от ваших логарифмических таблиц? И разве вы согласитесь признаться, что есть на свете кое-что, чем вы не можете овладеть?

— Нет, я…

— Приходите обедать на будущей неделе во вторник, со мною вдвоем, и мы еще обсудим это. Хорошо?