VIP значит вампир (Трилогия) - Набокова Юлия - Страница 204

Я вспомнила пронизывающий взгляд Адама, его вопросы, в основном касавшиеся смерти Жана, которые он задавал тоном инквизитора… Взгляды Франтишека были совсем другого рода. Он словно уже раздел меня глазами и мысленно вытворял со мной такое, чего не увидишь и в самом откровенном порно. Он смягчал вопросы Адама, всем своим поведением стремясь показать, что на моей стороне, но я бы предпочла держаться от него как можно дальше. Формально вампиры мне ничего не сделали, но оставаться с ними в одном зале было просто невыносимо. Кроме того, впервые в жизни при встрече с вампирами я чувствовала себя так, как будто очутилась в компании живых мертвецов — бесконечно старых и насквозь прогнивших.

— Мне там не понравилось, — честно ответила я.

— Не надо было оставлять тебя с ними. Зачем я тебя только послушал! — с досадой проскрипел Вацлав.

— Не вини себя, — перебила его я и встретилась взглядом с Эвелиной, безмолвно застывшей в шаге от нас.

Мне стало так неловко, что я поспешила высвободиться из объятий Вацлава и отступила на шаг.

Эвелина в тот же миг очутилась рядом с Вацлавом, и я ощутила укол ревности, увидев их вместе. Они были красивой парой: высокий темноволосый Гончий и стройная белокурая Эвелина. Вот так, рука об руку, они бродили по улочкам Праги, вот так стояли перед алтарем…

— Жанна, что? — растерянно произнес Вацлав, увидев мой взгляд и повернув голову к призраку. Эвелину он не видел. Зато она моментально развернулась к нему и приподнялась на цыпочки, словно хотела поцеловать.

— Помнишь, я говорила тебе, что вижу здесь призраков? — срывающимся от ревности голосом спросила я. — Один из них сейчас рядом с тобой.

Вацлав с недоверием покосился в ту сторону, где стояла Эвелина, и, словно проверяя мои слова, махнул рукой, задев привидение. В тот же миг прозрачная фигурка испарилась. Как в тот раз, когда Эвелина впервые явилась мне у старой лестницы и Вацлав шагнул сквозь нее, заставив исчезнуть.

— Ну и где он? — недоверчиво уточнил Гончий.

— Она… — начала я, и тут Эвелина возникла рядом со мной.

— Скажи ему, чтобы так не делал, — с обидой воскликнула она. — Его прикосновения губительны для меня.

— Но почему? — удивилась я, повернувшись к ней.

На ресницах Эвелины задрожали слезы.

— Неужели ты не понимаешь? Потому что больше всего на свете я мечтаю их ощутить… И не могу. Его прикосновения проходят сквозь меня, он меня не замечает, и это убивает меня. Точнее, то, что от меня осталось. Мою душу.

— Ты разговариваешь с ним? — натянуто спросил Вацлав, подходя ближе.

— С ней, — поправила я. — И, будь добр, остановись и не размахивай руками. Ты делаешь ей больно.

— Прошу прощения, — в удивлении протянул он, глядя на Эвелину как на пустое место. Впрочем, почему — как? Таким она для него и была.

— А это будет больнее, чем я представляла, — пробормотала она, едва сдерживая слезы.

— Так кто там у тебя? — поторопил меня Вацлав.

Я сделала глубокий вдох и взглянула ему в глаза:

— Это Эвелина.

— Что? — Вацлав чуть пошатнулся и стиснул зубы, словно я выстрелила ему прямо в сердце. Наверное, физически он испытал такую же боль.

— Она блондинка, выше меня ростом, с голубыми глазами, в кремовом платье и плаще… — Я скосила глаза, собираясь подробно описать наряд Эвелины, но та торопливо перебила меня:

— Скажи ему, что мой день рождения десятого июля. Скажи, что я люблю ландыши. Скажи, что его первым подарком мне был золотой медальон с его портретом. Скажи, что нашу кошку звали Снежинка. Скажи… — Она застенчиво запнулась, но потом отчаянно, боясь, что Вацлав не поверит в ее присутствие, выпалила: — Что у меня есть родимое пятно на ягодице в виде крылышка бабочки.

Я хмыкнула, но послушно передала ее слова. Лицо Вацлава белело на глазах, а зрачки все больше расширялись, пока совсем не затопили радужку. Это было заметно даже в кромешной тьме. Похоже, за время блуждания здесь без света мое зрение значительно обострилось. Слова о родимом пятне Вацлава окончательно оглушили, но головы он не потерял. Он пристально взглянул на меня и спросил что–то по–чешски. Не успела я удивиться, как Эвелина перевела:

— Он спрашивает, как звали художника, который рисовал мой портрет. Зденек. Его звали Зденек. И он жил на Лилиовой улице вместе со своей собакой по кличке Рубенс.

Я передала Вацлаву ее слова и увидела, как его губы дрогнули.

— Так это правда? — пробормотал он с такой глубокой нежностью в голосе, что у меня сжалось сердце. — Ты здесь?

Это интимное «ты» было выстрелом уже в мое сердце, и я вдруг остро ощутила себя третьей лишней. Машинально произнеся эти слова по–русски в ответ на мое сообщение, Вацлав спохватился и повторил их на чешском. По моей щеке скользнул холодок. Это Эвелина невольно потянулась к Вацлаву всем телом, и с ее губ сорвались какие–то ласковые слова по–чешски.

— Милы муй милованы[2], — угрюмо повторила я, глядя в пол.

— Что? — поразился Вацлав.

— Так она тебя назвала, — мрачно объяснила я.

Никогда я еще не видела Гончего настолько растерянным.

Он переводил взгляд с меня на то место, где стояла Эвелина, и не находил слов. Если бы не я, ему бы, наверное, многое хотелось сказать Эвелине, но он не знал, как вести себя в моем присутствии.

— Считайте, что меня здесь нет, — убито пробормотала я, мечтая провалиться под пол. Хотя куда уж глубже — мы и так под землей. — Я просто ваш посредник, голос Эвелины.

— Попроси его, пусть покажет мой портрет, — шепнула Эвелина.

Я передала просьбу, и Вацлав на миг запнулся, бросив на меня настороженный взгляд. Затем запустил руку в уже знакомый мне внутренний карман куртки, вытащил кусочек картона с изображением Эвелины и положил его на ладонь. В мою сторону он даже не смотрел, как будто боялся признаться в том, что носит портрет жены у сердца. Эвелина радостно просияла и скользнула ближе, наклонившись к своему портрету.

— Мне приятно, что ты меня помнишь. — Она улыбнулась и с нежностью взглянула в лицо Вацлаву, в надежде хоть на мгновение поймать его невидящий взгляд. — Я люблю тебя и всегда любила. Встреча с тобой — это лучшее, что было в моей жизни. Но ты не должен винить себя в моей гибели. — Она коснулась призрачными пальцами его небритой щеки.

— Я не уберег тебя, — опустив голову, глухо произнес он. — Это из–за меня ты оказалась на улице поздно ночью…

Я с удивлением взглянула на него, услышав английскую речь. Похоже, Вацлав не стремился сохранить тайну беседы, говоря с женой на родном ему языке, а хотел, чтобы мне было понятно ее содержание.

— Ты меня ненавидишь, наверное, — с болью добавил он.

Эвелина пылко возразила.

— Не говори так! Пойми, нельзя жить одним прошлым. Мне не дает покоя, что ты винишь себя в том, что случилось со мной. Ты должен знать, что я благодарна тебе за все. До самого последнего дня я была очень счастлива с тобой. Надеюсь, что ты тоже.

— Очень, — искренне откликнулся Гончий, и его слова эхом прокатились по подземелью.

— И я хочу, чтобы ты был бы так же счастлив без меня.

Когда я повторила ее слова для Вацлава, у меня дрогнул голос. Я ждала, что Вацлав вскричит: «Это невозможно», но он только ниже опустил голову, а потом надтреснутым голосом произнес:

— Я постараюсь.

— Я вижу. И теперь могу быть свободна.

Я повторила эти слова для Вацлава, а Эвелина неожиданно тепло взглянула на меня и прошептала перед тем, как растаять:

— Береги его. Я вижу, он любит тебя. Еще сильнее, чем любил меня когда–то.

А потом моей кожи будто коснулся ветерок, но не привычный морозный, обычно сопровождавший появление призрака, а теплый весенний. На миг меня окутало ароматом ландышей, и я услышала чистый, радостный смех Эвелины. А потом она исчезла.

— Что она говорит? — спросил Вацлав.

— Ничего, — смешалась я. — Она ушла.

— Куда ушла? — Вацлав растерянно моргнул.