Доклад Юкио Мисимы императору - Аппиньянези Ричард - Страница 97

– Это абсурдно, Кокан. Неужели ты думаешь, что Лазар все еще тянет из Индокитая за веревочки и управляет тобой, как марионеткой?

– Мои веревочки, как ты правильно сказала, запутались, и за них могла бы потянуть любая сила, желающая завладеть мной. Однако я оборвал их все.

– Да ты настоящий параноик, Кокан! Неужели ты считаешь и меня одной из этих таинственных сил? Однако прежде чем мы окончательно рассоримся, сделай мне, пожалуйста, последнее одолжение, прими приглашение Цудзи.

И я почему-то легко согласился выполнить ее просьбу.

ГЛАВА 3

СНОВА СУМИДАГАВА

Так во второй половине мая 1952 года я оказался в театре Симбаси, где шла постановка пьесы пятнадцатого века «Сумидагава». По странному совпадению театр Симбаси как раз расположен на реке Сумидагава. Драму Дзеами, рассказывающую о сумасшедшей женщине, искавшей своего погибшего сына, исполняла первоклассная труппа театра марионеток из Осаки. Куклы сумасшедшей женщины и лодочника двигались в луче света, а за их фигурами виднелись смутные тени тех, кто приводил их в движение. Эти видимые и в то же время невидимые кукловоды были похожи на одетых в маски и черные костюмы кэндоистов. В их искусных руках безжизненные куклы превращались в живых персонажей драмы, двигавшихся с таким изяществом, которое было недоступно даже самым великим актерам. Грациозность достигалась с помощью механических приспособлений, и это свидетельствовало о том, что человеческим существам необходимы протезы, чтобы добиться совершенства в своих движениях.

Наблюдая за неодушевленными куклами, я думал о себе самом. Я был уверен, что мною тоже манипулируют искусные кукловоды, всегда остающиеся в тени. И самой странной формой манипуляции являлось случайное стечение обстоятельств – предопределенные встречи со значимыми событиями. Почему я оказался сейчас здесь, в театре Симбаси на реке Сумидагава, и смотрю драму «Сумидагава»? Случайное стечение обстоятельств.

В антракте мы вышли в расположенный на берегу реки сад, и Цудзи начал расхваливать кукольный театр Осаки.

– Поэт мог бы покориться власти марионетки, – заметил я, – ибо у марионетки есть только воображение.

– Любопытное замечание, – неуверенным тоном промолвил полковник Цудзи.

– Это цитата из эссе Рильке о куклах. Мой собеседник хмыкнул.

Полковник – вернее, член парламента – Цудзи Масанобу (я никак не мог привыкнуть к его новому общественному рангу) был одет элегантно. Впрочем, иначе и быть не могло. Я, конечно, вовсе не ожидал, что он явится в театр в одеянии монаха секты нитирэн – именно в этом облике я видел его в последний раз в застенках отдела Джи-2. Тогда он походил на мятежный дух из пьесы Но. По сравнению с Цудзи я чувствовал себя скелетом, на который напялили костюм с отворотами по моде 1950-х годов.

В саду, который примыкал к театру Симбаси, мы нашли укромное местечко с небольшим столиком и сели за него лицом к реке. От зноя наступавшего лета цветки азалии и камелии уже начали вянуть и осыпаться. День был погожим, с реки тянуло приятной прохладой.

Я любовался роскошными кимоно и платьями от Диора прогуливавшихся по дорожкам дам. Бедность и дефицит послевоенного времени понемногу забывались. По мере того как война уходила в прошлое, ткани и одежда становились более дорогими и яркими. Одетый в ливрею шофер Цудзи, молодой деревенский парень с веселым открытым лицом, принес нам на серебряном подносе бутылку шампанского брют урожая довоенного года в ведерке со льдом. Рядом стояли два хрустальных бокала. Я не удержался и заметил, что наши судьбы круто изменились.

– Вам не кажется странным, полковник Цудзи-сан, что в последнее время мы оба стали популярными авторами?

Цудзи отвесил мне легкий поклон.

– По сравнению с вашими высокохудожественными произведениями мои мемуары ничего не значат. Публику интересует не мой талант, а изложенные мной факты. Мой успех, в отличие от вашего, незаслужен.

– Ваша похвала кажется мне чрезмерной.

Я понял, что Цудзи не намерен вести со мной разговор о прошлом, и почувствовал облегчение. Сидя за столиком, я спокойно потягивал шампанское из хрустального бокала. Цудзи снял очки и вытер глаза носовым платком с монограммой. Устремив взор в синее небо, он долго молчал. Я внимательно рассматривал его. У Цудзи были классические черты воина, крепкая фигура, квадратное лицо с тяжелой линией подбородка. Все свидетельствовало о том, что его предки происходили из урало-алтайской группы народов. Это были сибирские коневоды и шаманы, вторгшиеся на Японские острова в доисторическую эпоху.

– Что вы сейчас делаете, Мисима-сан? – бесцеремонно спросил он.

Мне показалось, что Цудзи только что предавался воспоминаниям о своем допросе в подземной камере отдела Джи-2.

– Я записался на курсы изучения греческого языка при Токийском университете.

– Наверное, поездка в Грецию произвела на вас огромное впечатление.

– Да, я был потрясен духовной зрелостью древнегреческой культуры.

– Простите, но я спрашивал о другом. В каком направлении вы намерены двигаться дальше по жизненному пути теперь, когда к вам пришел настоящий успех?

– Дело в том, что я готовился к успеху долгое время, не подозревая о том, что он принесет мне то, к чему я совершенно не был готов.

– И что же это такое?

– Несчастье.

Цудзи слабо улыбнулся. Мой ответ обидел его. Цудзи обладал противоречивым характером. Он был очень вспыльчив, его гнев всегда был готов перерасти в ярость и мог привести к насилию. Я посмотрел на воды Сумидагавы.

– В моей памяти еще живы воспоминания о трупах, плававших в реках Токио. Это были погибшие во время воздушных налетов горожане. Во время войны фабрики и заводы остановились, и реки стали намного чище, в них отражалось синее небо. Его, наверное, видели несчастные в последнее мгновение перед смертью. Теперь реки снова загрязнены, по ним снуют баржи, в воде вместо трупов плавает мусор.

– Я был в Бирме в то время, о котором вы говорите, – промолвил Цудзи, – и поэтому не видел чистых рек и водоемов, Мисима-сан.

– Грязные воды Сумидагавы символизируют наше процветание.

– Его величество высказал пожелание, чтобы мы все процветали.

– В таком случае я чувствую себя обязанным процветать. Мы выпили еще несколько бокалов шампанского в полной тишине. Вскоре шофер принес нам еще одну бутылку. Разговор зашел в тупик, и я был доволен собой. Между нами никак не складывались дружеские отношения.

Мимо пас по залитой солнцем дорожке прошествовали несколько гейш. Я не сводил с них восхищенного взгляда, весна и шампанское опьянили меня. Две гейши показались мне особенно прелестными. Они были великолепно одеты, надушены и напудрены, на крошечных ножках я заметил дорогие, изготовленные на заказ саби. От их кокетливых взглядов у меня голова шла кругом. Я вдруг подумал о том, что, пожалуй, могу себе позволить купить одну из этих дорогих кукол. Девушки курили импортные сигареты с золотыми фильтрами, опершись на парапет набережной. Две прелестные гейши, которые вызвали у меня интерес, украдкой посматривали на противоположный берег, где стоял бывший японский императорский военный госпиталь для моряков. Теперь там располагался американский военный госпиталь, куда поступали раненые с фронтов Корейской войны. Я понял, что тайными взглядами, звонкими восклицаниями и лукавыми улыбками девушки стараются привлечь к себе внимание молодых солдат, сидевших в инвалидных колясках под вишневыми деревьями в саду на другом берегу. Однако раненые были необычно молчаливы, они не пытались свистом обратить на себя внимание девушек, как это обычно делают американцы. Две прелестные гейши начали злорадно сплетничать об американцах:

– Наконец-то они уезжают к себе на родину.

– Наконец-то! Но ты только посмотри, что от них осталось! Слушая эту трескотню, Цудзи, опустив голову, зло улыбался.

Он пылал яростью и, по-видимому, готов был пронзить насмешиниц мечом. Жалкое состояние, в котором находились молодые солдаты, не радовало его, хотя это были его бывшие враги. Насмешки гейш будили в его памяти неприятные воспоминания о собственном поражении, бессилии и годах унижения.