Доклад Юкио Мисимы императору - Аппиньянези Ричард - Страница 127

– У вас нет аппетита? – спросила Кейко, протягивая мне тост, намазанный земляничным джемом.

Я чувствовал, что за мной, как за заключенным, пристально наблюдают.

– О чем вы пишете? – спросила Кейко. – Мне хотелось бы знать, зачем вам понадобились мои фарфоровые фигурки.

– Как и большинство писателей, я очень неохотно говорю о незаконченных произведениях.

– Я требую, чтобы на сей раз вы изменили своему правилу.

– Я пишу историю любви, у которой не может быть счастливого конца.

– Историю нашей любви?

– В некотором смысле. Это история идеальной любви.

– В таком случае это не наша история.

– Как вы думаете, чем должна закончиться история идеальной любви?

– Смертью. Чем же еще?

– Я завидую вашему мужу, барону Омиёке. Он умер прекрасной смертью. Я вспоминаю о цветках вишни, вышитых на вашем свадебном наряде. После смерти он занял на нем достойЕюе место.

– То, что происходит после смерти, не в счет. Он мертв, и этим все сказано, – промолвила Кейко, но выражение ее лица свидетельствовало о том, что она не относится к своим словам всерьез.

– Разве вас не приводила в восхищение мысль о том, что вы занимаетесь любовью с человеком, который принял приглашение императора умереть?

Кейко улыбнулась, но ее лицо при этом походило на наки-цо, древнюю маску театра Но, изображавшую плачущую женщину.

– О да, это было в высшей степени соблазнительно. Но, видите ли, я не любила барона Омиёке.

– Вы испытывали искушение последовать за ним и тоже умереть?

Кейко открыла пудреницу и взглянула на себя в его зеркальце. – Теперь я начинаю понимать, зачем вы хотите получить мои фигурки.

– Вы правы. Каждая деталь имеет свое законное место в жизни, и в художественной литературе каждая, даже самая незначительная и тривиальная подробность должна иметь теоретическое обоснование. Повседневной жизнью правят различного рода представления и верования. Я могу явственно представить выражение вашего лица и чувства, которые вы испытали, когда узнали о гибели барона Омиёке. Вы разглядывали эти невинные безделушки, эти маленькие фарфоровые сувениры, и ощущали, как крепко они привязывают вас к жизни. Глубочайшее ощущение реальности было столь же мощным и столь же хрупким, как и намерение барона Омиёке умереть. Эти неодушевленные статуэтки ничего не значат для вас и одновременно заключают в себе глубочайший смысл, они эзотерически связаны с гибелью пилота, с его объятым пламенем самолетом. В них заключена сама судьба.

– Какая нелепость! Вы, конечно, можете использовать мои статуэтки в своих целях. Вы все равно сделали бы это, даже если бы я вам запретила брать их. Вы, писатели, эксплуатируете действительность. От вашего прикосновения всякая реальность съеживается и превращается в художественный вымысел.

– Предположим, я сказал бы вам, что пишу рассказ о мятеже нинироку.

– Что?! Опять? – Кейко рассмеялась. – Вы придаете слишком большое значение событиям, произошедшим 26 февраля 1936 года. Может быть, вы уже забыли, какой пасквиль написали о сенаторе Ито? В нем вы изобразили мятежников нинироку как бедных дезинформированных глупцов, обманутых агентами высшего командования армии и поднявших восстание, которое было обречено на неудачу.

– Или на успех, если бы император поддержал мятежников. В этом случае Японию ждало бы возрождение.

– О каком успехе может идти речь? Очевидно, вы сами не понимаете смысл того, о чем написали в своем рассказе. Все ультранационалистические волнения и беспорядки в 1930-х годах были фикцией, своеобразными театральными постановками, в которых в роли режиссеров выступали власти, а исполнителями стали введенные в заблуждение наивные глупцы.

– Я отрекся от этого рассказа.

– Неужели? В таком случае почему бы вам не отречься от всего, что было вами написано, что составляло смысл вашей жизни и принесло вам славу?

– Я уже сделал это.

– И все же, несмотря на это, вы пишете сейчас историю любви, которая разворачивается на фоне событий восстания нинироку. Что за странная идея, сэнсэй? – Кейко взглянула на черные тюльпаны. – Завтра праздник в честь бодхисатвы Дзиндзо в горном храме Осорезан. Я намереваюсь преподнести эти цветы горным духам мертвых детей. Хотите отправиться вместе со мной в горы?

– До Симокиты не так-то легко добраться. Мне нужно собраться в дорогу.

– Так собирайтесь!

У меня не было другого выхода, и я принял приглашение Кейко посетить священную гору Осореяма, которая, согласно молве, таила большую опасность. Если раньше мы с Кейко ходили вместе по ночным клубам, то теперь начали совершать паломничества в священные горы, к ясновидцам, шаманам и отшельникам.

Тогда я еще не знал, что ставки в игре возросли, хотя я этого очень хотел. Человек не всегда понимает, что его желание уже исполнилось. А исполнение желания не всегда радует его. Я отправился с Кейко в горы к мико, слепым ясновидцам, с тяжелым сердцем. Я подозревал, что Кейко строит коварные планы, приглашая меня на праздник в честь Дзиндзо, спасителя детей. Моя совесть была нечиста, я вспоминал свою тайную привязанность к мальчику Дзиндзо, испытывая неприятные чувства. Мне казалось, Кейко, строя козни, мстит мне за потерю ребенка двенадцать лет назад. Я решил смиренно принять наказание и тем самым искупить свои прошлые грехи, не понимая, что наказание может касаться не прошлого, а будущего.

Вулкан Осореяма, расположенный на полуострове Симокита, представлял собой лишенную растительности гору. Пустынный пейзаж отражал состояние моей внутренней пустоты. В безлюдных угрюмых местах находят утешение не только святые, но и те, у кого тяжело на сердце. Сюда стекались паломники со всей Японии. Они поднимались в горы, чтобы увидеть слепых мико и поговорить с ними. По преданию, на склонах горы обитают духи несчастных, неупокоенных мертвых, то есть это место является своего рода адом. Подобным преданиям начинаешь верить, когда видишь глубокие пропасти и пузырящие серные источники, которые как будто берут свое начало в потустороннем мире. На краю одной из пропастей, где, по поверью, обитали не обретшие покоя духи, Кейко положила букет черных тюльпанов.

– В буддийской космологии Осореяма – это шесть царств мертвых, – сказала она, – включая ад, в котором вместо дождя с неба падают острые мечи.

– Моя бабушка имела обыкновение пугать меня, живописуя этот ад. Описание она взяла у Генсина, проповедника секты Амиды.

На Кейко было белоснежное кимоно. Ее гета оставляли на белой золе, которой усыпаны склоны вулкана, следы, похожие на отпечатки птичьих лапок.

Мы подошли к стоявшему на берегу озера на полпути к вершине горы храму. Под навесом несколько слепых ясновидиц принимали просителей. В основном это были пожилые женщины, вдовы, а также матери, потерявшие сыновей. Глядя на этих несчастных женщин, я вспоминал Сидзуэ. Одни ясновидицы, вызывая духов, стучали четками, сделанными из ста восьмидесяти черных бусин; другие махали осирасама – задрапированными тканью куклами с головой лошади, насаженной на длинную палку. За тридцать иен мико был готов вызвать духа и поговорить с вами от его имени. Я подслушал несколько таких разговоров. Одна безутешная мать в отчаянии спрашивала ясновидицу о пропавшем без вести сыне, другая о муже-камикадзе, третья жаловалась на то, что по ночам ее мучают кошмары.

Слепые провидицы отвечали, на мой взгляд, слишком формально, их ответы не соответствовали степени страданий, которые испытывали паломники.

– В наши дни ответы мико вряд ли способны утешить страждущих, – заметила Кейко. – Их слова – это просто ката, формальная декламация, которая давно потеряла силу подлинного пророчества.

– Мне хотелось бы испытать на себе силу этих пророчеств, которые, как мне кажется, уходят своими корнями в глубокую древность.

– Вот видите, а вы сомневались, что поездка будет полезна для вас, – сказала Кейко и добавила: – Я знаю, что перед отъездом вы наводили кое-какие справки.

– Удивительно, как быстро разносятся слухи! Да, вы правы. Я пытался узнать правду о судьбе вашей горничной. Хотел докопаться до истинных причин ее заточения в монастырь.