Каждый твой взгляд - Томас Шерри - Страница 18

Глава 7

Тишина давила и оглушала.

По сравнению с хаосом и черным страхом утра — когда он опустился на колени возле неподвижного тела Хелены, ощутил запах ее крови, утонул в криках испуганной толпы, хрипе и ржании все еще вздыбленных лошадей — эта тишина должна была бы показаться райской.

Поначалу так оно и было. Пострадавшую принесли в дом Фица и тут же превратили столовую в операционную. Мисс Редмейн зашила рану на голове, после чего заверила, что угрозы жизни нет: молодой организм справится с бедой. И вот наконец все еще дрожащий Гастингс с облегчением сел рядом и приготовился ждать, когда же Хелена проснется.

И ждал. И ждал. И ждал.

Отказался от завтрака, от ленча и от чая — дважды. В третий раз Милли поставила поднос ему на колени и приказала все съесть, пригрозив в случае непослушания выгнать из дома.

Хелена тихо лежала с перевязанной головой и распухшим, посиневшим лицом. Слишком тихо. Время от времени подходила Венеция и, закусив губу, осторожно сжимала запястье, чтобы проверить пульс. Все тут же замирали и начинали вновь дышать только после того, как Венеция кивала, показывая, что все в порядке — если и не лучше, то, во всяком случае, не хуже.

Кто-то убрал с его колен чайный поднос. Гастингс понятия не имел, съел он что-нибудь или просто некоторое время просидел над едой. Фиц стоял, держа жену за руку. Венеция, все еще в тех самых туфлях из разных пар, в которых приехала утром, одной рукой вцепилась в рукав мужа, а в другой комкала платок.

Кто-то осторожно спросил:

— А не пора ли ей уже проснуться?

Все сразу заговорили, но ответа никто не знал. Обратились к сиделке, и та пояснила, что мисс Редмейн не использовала никаких наркотических средств, ограничившись лишь местным обезболиванием. Ни опиум, ни морфий не угнетали сознания леди Гастингс. Но больная, несомненно, перенесла сотрясение мозга, и поэтому ожидание может немного затянуться.

В течение следующего часа ни один из присутствующих не произнес ни слова.

— Не возражаете, если я ей немного почитаю? — нарушил молчание Гастингс.

Некоторое время никто не отвечал, а потом Венеция приложила платок к глазам и произнесла:

— Попробуйте.

Дэвид сидел неподалеку от небольшого книжного шкафа. Одежду Хелены перевезли к нему, но книги — самое ценное ее достояние — остались в доме брата. Не глядя, он снял с полки первую попавшуюся, придвинул стул к кровати и начал читать.

— Кажется, эту книгу написала Хелена? — уточнил герцог.

Гастингс кивнул.

— И выпустила в конце года, чтобы посвятить авторов в тонкости издательского бизнеса.

Он, разумеется, не упустил удобного случая и принялся дразнить. Заявил, что если ей вдруг захотелось представить публике свою книгу, то можно было найти издателя на стороне, а не открывать собственную фирму.

Почему-то вдруг подумалось, что, несмотря на внешнее высокомерие и самодовольство, в глубине души он все-таки надеялся и верил, что Хелена сможет его полюбить.

Дэвид оторвался от книги и посмотрел на возлюбленную в надежде заметить хотя бы крошечный проблеск жизни. Вот уже почти десять часов бедняжка лежала без движения и не издала ни единого звука. Думает ли о чем-то, видит сны или просто отсутствует?

— Ничего этого я не знала, — призналась Милли. — А о чем еще Хелена пишет в своей книге?

— О рекламе, о целостности производственного процесса и о различных способах распределения затрат и прибыли.

Венеция снова промокнула глаза.

— Она прекрасно разбирается в своей профессии, правда?

— Сестра отлично делает все, за что берется, — ответил Фиц, даже не пытаясь спрятать слезы.

Все говорили о Хелене в настоящем времени. Как же иначе? Но, несмотря на это, слова казались Гастингсу прощальным панегириком. Сам он ощущал внутри себя пустоту: в душе не было ничего, кроме черного страха.

— Простите, — вздохнула Милли. — Вовсе не хотела прерывать чтение. Продолжайте, пожалуйста.

Гастингс потер ладонью лоб.

— Она должна проснуться.

— Не только мисс Редмейн сказала, что опасности для жизни нет, — напомнила Венеция. — То же самое подтвердили и другие уважаемые доктора. Кристиан вызвал лучших лондонских врачей.

Дэвид и сам слышал заключение консилиума, но страх все равно не проходил.

— В Париже есть один признанный специалист по травмам черепа. Может быть, вызвать его телеграммой? — предложил герцог.

Гастингс тут же повернулся и посмотрел с горячей благодарностью.

— Был бы чрезвычайно признателен, сэр. Хочется сделать все, что возможно.

Не исключено, что парижское светило принесет ничуть не больше пользы, чем свои, знакомые доктора. И все же иллюзия действия облегчила бы ожидание.

— Немедленно составлю текст телеграммы, — решительно заявил Лексингтон. — Позволите воспользоваться пером и бумагой, лорд Фицхью?

— Зовите меня по имени. Фиц. Пойдемте, провожу в кабинет. Венеция, почему бы тебе не спуститься вместе с нами? У тебя с утра крошки во рту не было: ребенку это вредно. И тебе, Милли, давно пора перекусить.

— А я останусь здесь, — упрямо пробормотал Гастингс. — Не хочу есть — недавно пил чай.

Фиц положил руку ему на плечо.

— Мы скоро вернемся.

В комнате осталась только сиделка.

— Может быть, хотите поужинать, сестра Дженнингс? — вежливо осведомился Гастингс.

— Нет, ваша светлость. Спасибо. Я тоже недавно пила чай, — ответила та. — Но… если ваша светлость не возражает, с удовольствием подышала бы свежим воздухом.

— Не возражаю.

— Не дольше пяти минут.

Как только сиделка вышла, Дэвид снова посмотрел на Хелену.

— Почему-то мне кажется, что она мечтает не о свежем воздухе, а о сигарете.

Хелена лежала неподвижно, словно Спящая красавица в заколдованном сне.

— Проснись, милая. Проснись!

На бледном лице не дрогнул ни единый мускул.

Он удержал подступившие к глазам слезы и взглянул на книгу, которую держал в руках.

— Не помню, где именно остановился. О чем читать дальше? О размещении рекламных объявлений? О правильном и неправильном использовании обзоров? Об оптовых и розничных ценах?

Впрочем, какая разница? Она и так все это знала, ведь и мысли, и слова принадлежали ей. Просто ему казалось, что удушающая тишина тяготит ее так же, как его самого.

Дэвид сжал неподвижную, безвольную руку.

— Проснись, проснись скорее. Скажи, чтобы убрал руку. Чтобы выметался вон из комнаты. Чтобы…

Слезы уже текли по щекам, а вместе с ними пришли слова, которые он за всю жизнь так ни разу и не смог произнести:

— Люблю тебя, Хелена. Всегда любил. Проснись и позволь мне доказать свою любовь.

Прошли сутки, но больная так и не пришла в себя. Синяки на лице приобрели багровые и зеленые тона. Отек спал, а щеки и глаза ввалились: ее не удавалось не только накормить, но даже напоить.