ВИА «Орден Единорога» - Лукьянова Наталья Гераниновна - Страница 78

Рыжий только фыркнул на них и принялся грубо и вульгарно насыщаться. Время от времени он дергал порванным в драке ухом: его беспокоили доносящиеся с улицы звуки — похоже, кто-то чужой покушался на давно завоеванные территории.

«Безмозглый, трущобный самец»— лениво прищурился Эрих.

«Кастрат», — привычно отсалютовал Рыжий.

Оба ревниво покосились на Клеопатру Федоровну.

Двор мок и темнел. Сирень качала отцветающими гроздьями. В полуразрушенной беседке вспыхивали огоньки сигарет. Инна Георгиевна в очередной раз протерла очки, прищурившись, вгляделась в темноту. Да, нет, там слишком взрослая компания для одиннадцатилетней девочки.

Инна Георгиевна хмурилась и изредка ловила себя на том, что постукивает ухоженным ноготком по глянцевому боку керамического цветочного горшка.

И, все же, в полуночном ожидании были и приятные моменты. «Я чувствую в себе жизнь», — отметила Инна Георгиевна с некоторым умиротворением.

Тонечка появилась в одинокой жизни сорока восьмилетней учительницы музыки около трех месяцев назад. К тому времени, жизнь Инны, по ее мнению, окончательно превратилась в кошмар. Новая директриса и бесконечные интриги на работе, болезни родственников, пусть и живущих далеко от нее, трагическая гибель Снеговичка, котенка Клеопатры Федоровны; непонимание вечно собою и своими семьями занятых подруг; солдафонство последнего «lover»с неизящным именем «Витек»и, безусловно, одиночество.

Одна из бывших учениц предложила в качестве спасательного круга своего племянника из Подмосковья в квартиранты. Тот писал какую-то то ли кандидатскую, то ли докторскую по калийной промышленности. Племянник был тридцати трех лет, длинен, мрачен, выпуклолоб и звался Богданом. Поначалу имя Инне казалось символичным. Она спешила домой легкой походкой, и смех ее обрел утраченную было глубину и бархатистость. Но со временем все как-то незаметно испортилось. Богдан избаловался, закапризничал, раскомандовался.

Инне Георгиевне начало казаться, что в ее уютную квартиру, с разросшимися цветами, циновками и милыми безделицами, вошел кто-то страшный и чужой, в заляпанных грязью кирзовых сапожищах. Ей стало душно, страшно… К счастью, вскоре у кандидата кто-то умер в Саратове, и он уехал вступать в права наследства.

С облегчением скользила Инна по чистым теплым половицам, притрагиваясь кончиками пальцев то к рамам картин, то к полированной крышке фортепьяно, то к вишневому лаку нецке. Казалось, от этих прикосновений, как от касаний волшебной палочки, все возвращается на свои места.

Но на свое место вернулось и одиночество. А с ним истерики, слезы, отчаянье…

Пожаловалась «трахарю»(Ну не любовником же его называть? У любовника шире круг обязанностей,,,) по телефону, а он в ответ: «А я люблю веселых женщин!». Обида…

Тонечка вошла в жизнь незаметно, потихоньку, исподволь. Девочка жила этажом ниже. Многодетная и многопьющая семья. Что ребенок ест, пьет, во что одет, да и где спит — никого толком не волновало. «Можно, тетя Инна, я у Вас посижу?», «А я Вас жду, тетя Инна!»..

Котенком молчаливым пригрелась, притулилась, прижилась. Раньше обитала у Шурейки, тоже холостого, забавного такого, на Бармалейку из мультфильма похожего, соседа из двенадцатой квартиры. Тот не церемонился особо: гонял Тонечку за хлебом, припрягал и пол помыть, и мусор вынести, но подкармливал. Своей холостяцкой едой.

Инна Георгиевна, конечно, «Маленького принца»читала и осознавала ответственность «за того, кого приручил». Но общество тихой Тонечки, незамысловатые беседы с ней «за жизнь», приятная роль «благодетельницы»гнали прочь тоску, приступы депрессии и истерик. Потом подруга принесла кое-какие платьица, кофточки своей подросшей дочери: все это подогнали, приладили. В день рождения наготовили вкуснятины. «Ведь она такого никогда не ела раньше…»— сжалось у Инны сердце…

Иногда Тонечка начинала раздражать женщину. Просто тем, что есть. Тем, что постепенно становилась как бы чем-то постоянным, чем-то навсегда. Надоедала…

Но потом думалось о том, что «нашли друг друга», о материнском счастье, причем, дочь (?) сразу же была взрослой, подругой, славно же? И о человеческом долге, и о конце одиночества.

… Тик-так. Тик-так. Кап — кап —кап. ..

Маленькие обезьянки-перечницы шепчутся на клетчатой салфетке. Рядком расписанные разделочные доски, низко свесившийся абажур уютно очерчивает мир кухни. В ванной бархатисто светятся бутыли шампуней и гладкие новые упаковки мыла, дышит теплом титан, пушисты полотенца. В шифоньере, старинном, важном, рядком наряды. «Мэри Кей»на туалетном столике. С пластиночной обложки следят за ней огромные тревожные глаза знаменитого певца. У нее есть и фотокарточки, где они вместе. Юные, талантливые, влюбленные, в костюмах в стиле «диско». Она не выставляет их напоказ. Если он — за границей, в Москве, на экране телевизора, а она — в заштатном городишке, просто учитель — это совсем не значит, что жизнь не сложилась. Жизнь, если и не сложилась — то в другом. И в этом, в другом, у него — так же.

Как-то был в соседнем городе на гастролях, написала записку, пропустили в гримерку. Оба были искренне рады и долго говорили, взявшись за руки. Сердечный друг, он так же одинок, и горькой усталости полны его когда-то озорные и сумасшедшие глаза. «Приходи еще, приходи обязательно!»Хвастаться этим? Обменивать теплое зерно воспоминаний о старой дружбе на фальшиво-завистливые «Охи»и «Ахи».

Где же? Дождь не проходит. Хорошо, что отдала Тонечке зонтик. Вот уж, на что мне три зонта? Внезапно представилось, что самой ей одиннадцать лет. У нее волосы до плеч, завиваются непослушно, кверху, длинные гольфы и лакированные полуботинки. Дождь плещет по листьям сирени. Она прыгает через лужи. Ноги тоненькие, легкие, и мерзнут коленки. Чуть страшновато, что уже темнеет. Но зато как радостно-тревожно бьется сердце: «Что-то впереди…Что-то впереди!..»

Инна Георгиевна улыбнулась.

В дверь позвонили. Метнулась было: «Тонечка!». Одернула себя и пошла к двери, сурово нахмурившись. Не лучше ли изобразить, что уже легла? Да, ну, это уже излишне.

Пришел Шурейка. Нервно почесывая брюшко сквозь застиранную рубашку, прошлепал к столу. Пристроился как на жердочке на стул.

Предложила кофейку. Достала маленькие чашечки и блюдца. Печенье в вазочке, порезанную колбаску, батон. Посетовала меж хлопотами, что вот, долго нет Тонечки. Шурейка заерзал, запыхтел, схватился за спасительную чашку и обжегся.

Ты тут же поняла: что-то случилось. Что-то случилось снова. Снова жизнь преподносит очередную гадость. Начала шутить, растягивая слова, любезничать. Мол: вот и я, заходи, беда.

— Тонечка украла у меня пятьсот рублей, — будто выдернул кирпичик из-под самого низа высокой башни. И посыпалось все, посыпалось. Неуклонно.

Она даже не подумала, что глупо разменивать деньги в магазине в их же доме на первом этаже. Где все продавцы — старые знакомые.

Отправилась на рынок, накупила всяких мелочей: купальник, топик, заколку…

Все сыпалось и сыпалось, песком между пальцев.

Пошли к Тонечкиным родителям, надеясь в тайне на раскаянье, слезы, на то, что все еще можно вернуть, вставить кирпичики в сказку про бедную сироту и добрую крестную…

Девчонка лупила стеклянными «честными»глазками, хлопала ресницами. Нет, не брала. Слезы. Как можно?! Как можно ее подозревать? Ловила пальцами соленые струи, сбегающие по щекам. И будто не понимала, что взрослые безнадежно отчетливо видят, что она лжет. И что ложь эта для нее — привычка, возможно, уже натура.

«Да че там…»— вздохнул ее отец и задрал рукава Тонечкиной кофты. Сквозь туман Инна Георгиевна едва слышала историю о том, что видимо виноваты прошлые квартиранты Тонечкиного отца, которые варили у него анашу, а когда, в конце концов, он их выгнал, пообещали всех его детей посадить на иглу. Вот и…

— Забирай свои вещи, — отсутствующим голосом произнесла Инна Георгиевна. И, глядя, как деловито и спокойно Тонечка собирает подаренные блузочки, юбки, белье, поймала себя на мысли, что следит, как бы девочка чего не утянула, и ужаснулась этому.