О Гриньке, о Саньке и немного о девчонках - Рыжаков Варлаам Степанович - Страница 11

Выучив уроки, я сидел у окна и жадно следил за дорогой, на которой редко-редко появлялись прохожие. И если шла девчонка — я, волнуясь, прилипал к оконному стеклу.

Она…

Старательно протирал стекло рукавом пиджака.

Нет, не она.

Стемнело.

На крыльце шаги. Скрипнули половицы.

Я выскочил в коридор. Включил свет. Торопливо выдернул в двери скобу-запор. Соседка. Тетя Даша.

Утром в школу я ушел раньше обычного. Хотелось поскорее встретиться с Маринкой, хотелось поговорить с ней. А когда Маринка пришла, я оробел. И чего это со мной случилось? Со всеми девчонками разговаривал, а к Маринке подойти стеснялся. Вот чудеса-то. Никогда со мной такого не бывало. Ведь только позавчера мы с Маринкой готовили вместе домашнее задание и я говорил с ней и не робел, а сейчас… меня будто подменили. Я не только говорить с Маринкой, а глядеть-то на нее открыто боялся. Смотрел украдкой. Смотрел, будто в чужой огород за огурцами лазил.

В перемены я, как все мальчишки, бегал по классу, по коридору, кричал и смеялся. Даже, пожалуй, слишком кричал и слишком смеялся, но это оттого, что мне было вовсе не весело.

Маринка сидела за своей партой какая-то хмурая, листала книгу и на меня не взглянула ни разу.

После уроков Маринка опять не пришла к нам готовить со мной домашнее задание.

Это меня совсем обескуражило.

Под вечер я отправился к Маринке сам. Шел и удивлялся.

Неделю назад я ходил к Маринке, ходил вот так же, ходил вот с этими же тетрадками, ходил — и хоть бы что, ходил с радостью, а сейчас шагал, как бык на бойню. Шел и упирался.

Маринка мыла пол. Дед сидел на табуретке у окна, читал газету. Бабушка лежала на печи.

Перешагнув порог, я сконфуженно прижался спиной к дверному косяку.

Маринка застыла посреди пола с тряпкой в руке. С тряпки капала вода. У Маринкиных ног образовалась лужица.

Дед выглянул из-за газеты, загадочно усмехнулся, сказал:

— Гости на гости — хозяину радости. Принимай, Марина, женихов, нешто растерялась?

— Конечно, дедушка, — натянуто засмеялась Маринка, скосила глаза в переднюю комнату, тихо сказала: «Проходи».

Я торопливо снял валенки, шапку, сбросил с себя пальто и уже метил повесить его на гвоздь, но не повесил, растерянно сник. На гвозде висело коричневое Гринькино пальто.

— Давай я повешу.

Маринка уронила тряпку и шагнула ко мне.

Я испуганно отдернул пальто в сторону.

— Не трожь!

— Обиделся, да?

— Не трожь, говорю.

Я сунул ноги в сапоги, нахлобучил шапку.

— Мариночка, — охнула на печи бабушка, — а ты бы в погреб спрыгнула. Мочеными яблоками попотчевай гостей-то.

— Я сейчас, бабушка.

Маринка проворно накинула на голову старенький пуховый платок.

— Подмыла бы, успеется.

— Я после, бабушка.

— Ну, ин как хошь.

— Постой, — шепнула мне Маринка и метнулась в кухню за чашкой.

Я вышел. Зло хлопнул дверью.

На крыльце Маринка догнала меня, взяла за рукав пальто.

— Санечка, ты что?

— Пусти. — Я резко взмахнул рукой.

— А вот не пущу.

— Пусти, сказал.

— Не пущу.

— Иди со своим Гринькой целуйся.

— Ой! — Маринка наклонилась, сделала вид, что умирает от смеха. — Придумал тоже.

— А что, не верно?

— Нисколечко.

— Зачем же он пришел?

— Узнать, что задали по русскому.

— А чего не ко мне, не к Сережке?

— Не знаю.

— Не знаешь. Любовь он крутить пришел.

— А тебе-то что?

— Встречаться мне с ним нет охоты.

— Вы поругались?

Я вынул из кармана последние Гринькины записки:

— На, почитай.

Записка первая: «Рыжий губан, откажись от Маринкиной помощи. Я видал: она вчера к тебе приходила. Чужим умом живешь. Покаешься. До самого темна сидели. Чаем ее подпаиваешь, варением подкармливаешь. Девчоночник. Четверки начал получать, пятерки. Ты мне за них кровью заплатишь. Твой враг Палкин».

— Откуда он узнал, что мы чай пили? — не отрываясь от записки, спросила Маринка.

— В окошки подглядывал. Снег под ними весь был утоптан.

Записка вторая: «От тебя я не ожидал такой подлости. Так не дерутся. Заманил к силосной яме. А я разъярился и нырнул. А если бы я шею своротил? Хорошо, что в яме воды много. Откажись, Сань, от Маринки, а? Я тебе, Сань, сам буду помогать, а? Как хочешь поклянусь. Все задачки за тебя буду решать. И драться больше не станем. Откажись. Ведь ты все одно не ее, а Нинку любишь. Пиши. Твой друг Гринька».

— Это правда? — едва слышно спросила Маринка.

— А ты как думала. Я ему…

— Возьми.

Маринка протянула мне записки, отвернулась и медленно побрела к погребу.

Ничего не понимая, я забежал вперед и преградил ей дорогу.

— Марина, — и больше я не знал, что сказать.

— Уйди! — вскрикнула Маринка и окинула меня злыми заплаканными глазами.

Я покорно отступил в сторону.

Домой возвратился угрюмый. Зашел во двор, спустил с цепи Тарзана и ушел с ним в сарай. Сел там на солому и горестно вздохпул:

— Эх, Тарзанка, Тарзанушка!

Обнял его, притянул к себе и обо всем-то, обо всем ему рассказал. А кому еще я мог рассказать? Не отцу же с матерью. Тарзан, он хоть и собака, а понял меня получше человека. Положил голову ко мне на колени, глядит мне в глаза своими умными глазами и вроде сказать что-то хочет — утешить, а не может и тоже печалится. Я взял в руки его передние лапы, пожал их, погладил и от души поклялся Тарзану разлюбить Маринку и больше никогда-никогда не влюбляться ни в одну девчонку. Пусть даже в самую что ни на есть раскрасавицу.

И я бы выполнил свою клятву, это уж точно, если бы не весна. А она нагрянула на нашу деревню, как гром с ясного неба. Все было холодно, холодно, а потом как ударит дождик, а за ним такая теплынь поперла, что нас, мальчишек, сразу к болоту потянуло. И мы бы искупались, да лед на болоте не совсем растаял.

А снег весь сошел.

За деревней на бугре даже зеленая травка проклюнулась. Маленькая такая, ершистая.

На этом бугре у нас гулянье по вечерам.

Собираются сюда все мальчишки и девчонки — и самые маленькие, и самые большие.

Взрослые мальчишки чаще сидят с девчонками на бревнах, и под гармонику или танцуют, а мы, среднячки, больше всего играем во всякие игры.

Хорошо говорить — играем.

Один взгляд девчонки, и мальчишка — самый счастливый человек, он прыгает и без удержу смеется. Но вот она, играя в «трети лишний», встала к другому мальчишке, и он — несчастный из Несчастных, он примолк, насупился.

Мы с Гринькой зорко следили друг за другом. Ненавидели друг друга и чаще всего в игре оказывались вместе, незаметно перебрасывались тумаками, а уйти не могли. Это было выше наших сил. Здесь — Маринка.

И Гриньке и мне ужас как хотелось постоять рядом с ней во время игры. Но… Если такая возможность выпадала Гриньке, то и как можно быстрее старался водить и тут же вставал к нему. Маринка убегала. Если нее мне случалось пристать к Маринке, Гринька поступал точно так же. И мы опять стояли вместе.

— Вот неразлучные, — смеялись над нами ребятишки. Мы хмурились и молчали.

Маринка вставала к нам редко. И не к нам, а к Гриньке, когда он стоял впереди меня. Ко мне Маринка встала всего один-единственный раз, да и то, я считаю, случайно.

Бегая по кругу, она запыхалась, изнемогла, и догоняющий протянул уже руку, чтобы схватить ее. Маринка извернулась и упала ко мне на руки, вздохнула:

— Извини, Санечка.

И больше ко мне Маринка не вставала. И это понятно. Жених я не ахти приглядный. Смотреть в зеркало не хочется. До чего меня изуродовала эта проклятая весна. Так-то я был в крапинках, а сейчас веснушки на мне расцвели ромашками. Все лицо обсыпали. Не лицо, а подсолнух.

Я уж натирался какой-то мазью. Грязной такой, а ядовитой — злей крапивы. У матери потихоньку уволок. Забрался на сеновал и намазался. И-и-и… Думал, что пожар занялся. Кувырком скатился с сеновала-то.