Ленинград действует. Книга 2 - Лукницкий Павел Николаевич - Страница 51

Больно ли было? Да, конечно, и больно! Борисовец сразу понял, что разбита кость, но главное – темнело в глазах, а глаза его должны были быть штурмански зорки. Сила воли сгоняла с глаз эти темные пятна. Машина шла ритмично, жужжа мотором… Конечно, возле штаба 311-й можно было сесть – ведь едва отошли от него. В дивизии к услугам раненого нашлось бы достаточно докторов. Но его оставили бы там, конечно оставили бы, а Косте Семенову пришлось бы лететь домой одному, а он еще молодой летчик, мало ли что с ним может случиться без штурмана? «Выдержу! – думалось тогда Борисовцу. – Выдержу!» И он дал обратный курс летчику на разъезд Жарок, потому что на Кириши, идти в обход, было бы далеко, да и кто-нибудь мог напасть с воздуха. Еще за триста метров до железной дороги увидел забегавших по насыпи немцев, на насыпи не было ни рельсов, ни шпал, из снежных ям торчали – стволами в зенит – готовые к встрече самолета немецкие пулеметы.

– Вот железная дорога! – крикнул Борисовец. – Давай ниже!

И самолет, почти приникнув к снежной поляне, скользнул между елок, круто перепрыгнул насыпь, нырнул в нашу лесную просеку, взвился, не задетый ни одной пулей, пошел над лесом, оставив под собой радостно махавших красноармейцев.

Борисовцу казалось, что, провалившись сквозь фюзеляж, он падает, падает. Боль ломала уже все тело. Сил взглянуть на часы уже не было, но Борисовец знал, что до Оломны лететь еще минут семь… Сознание, однако, терялось, – что ж, теперь можно сказать.

– Костя! – разжав зубы и смахнув рукавицей с закушенной губы кровь, наклонился Борисовец к разговорной трубке. – Поверни машину под ноль градусов, до Оломны и так же дальше – прямо к железной дороге, на Шум, и больше не слушай меня, я крепко ранен!

И хоть в глазах темно было, на хвост Борисовец все же оглядывался: «чтобы не долбанули с воздуха!»

Конечно, Борисовец был прав, что молчал о ранении до перехода через линию фронта:

Как взялся Костя за газ! Шли сто сорок, тут сто сорок пять, сто пятьдесят – дал сто шестьдесят! Машина вся трясется!

– Костя, что ты делаешь?!

Но Костя, который всегда берег машину, не счел нужным даже ответить, по самую железку нажал от волнения, проскочил Шум (аж до Жихарева догнал!), повернул обратно, сел, обернулся:

– Сашка, что ж с тобой делать? И я, в полусознании, ответил:

– Что? Выруливай!

Семенов дал газ, запрыгал по кочкам, вырулил.

И опять придя от толчков в сознание, когда Семенов уже приник ко мне лицом к лицу, я пробормотал:

– Костя, в воздухе не угробили, тут угробишь!.. Беги за «санитаркой».

И попытался было сам вылезти из самолета…

– Много ли крови потерял? – спросил я у Борисовца.

– Крови? Целый месяц витаминами кормили, чтобы крови нагнать. Полчаса ведь летели! Оказалось, раздроблена и оторвана пулей одна треть пяточной кости. Был отправлен в лазарет 45-го бао, здесь в Шуме, где хирург Иванов сделал операцию. И пролежал здесь три месяца. А в Ленинград ездил – на просвечивание.

– Ох, Костя был мировой хлопец! – закончил сегодня свой рассказ штурман Борисовец. Сказал «был» и замолк. Потому что Костя Семенов на пути в ту же Оломну, в том же месяце, через двенадцать дней – 28 января 1942 года погиб.

Пилоты и штурманы ввалились в избу ватагой – Мацулевич и Горлов, Миронов и Репин. Последним переступил порог детина огромного роста и прекрасного физического сложения, сероглазый спокойный Алексей Шувалов, только несколько дней назад пришедший в эту эскадрилью, – летчик без самолета, человек незавидной судьбы, неудачливый и потому тоскующий… Но о нем потом. А сейчас я заговорил о Константине Семенове, и откликнулись сразу все, он люб и памятен всем. Занявшись вместе с Мацулевичем и Мироновым пришиваньем к своим гимнастеркам свежих воротничков, первым заговорил Павел Горлов:

– Что ж сказать? Народу гибнет у нас немало. Война! Вот, например, старший лейтенант Омельянович со штурманом младшим лейтенантом Богдановым первого декабря погибли на Ладоге. Семь «мистеров» налетели и сожгли в воздухе. Видели это пограничники на острове Зеленец, и видел летчик-истребитель, который участвовал в бою и тоже был сбит. Он спрыгнул на парашюте и подошел к месту падения сожженного самолета, осмотрел сгоревших людей, узнал по оружию, по нагану, что наши. Выбрал из остатков машины часть обгоревших пакетов, взвалил на спину, побрел к берегу, там доставил по назначению.

– Ну и что же, что гибнем? А работаем как часы. На Западном фронте родственные нам эскадрильи есть уже гвардейские… А Двадцать шестой полк связи, наземный, который на машинах доставляет нам в Янино корреспонденцию, заявил нам, что постарается раньше нас добиться гвардейского знамени.

– Тебя о Косте Семенове просят сказать, – внушительно заметил Мацулевич, – а ты нам о соцсоревновании.

– С Костей-то я штурманом еще в сентябре летал!

– Доштурманился до того, что в лес ткнулись!

– А ты никогда в лес не тыкался? – обиделся Горлов и, обернувшись ко мне, заговорил с горячностью: – Туман, непогода с половины озера началась. В Шоссейную мы от Городища летели с пакетами. А когда прошли озеро, туман так сгустился, что хвоста своего мне не видно. Решили мы эту муть обойти, пошли в район Токсова по болотистой полосе, по лощинке, – километров восемь она была. Подходим к Токсову – все тот же туман, а горючего нет, до Ленинграда уже не дотянешься. Надо выбрать площадку, сесть. Стали снижаться в тумане, наткнулись на сосны – в воздухе. Сразу плоскость отлетела, и мы – вниз! Семенов сломал руку, разбил нижнюю губу, а я повредил грудную клетку и покорябал лицо, эти шрамы у меня с тех пор, да потом к ним еще с тобой добавлял, Мурзинский!.. Ну-ка, Сергей Дмитриевич, или забыл, может, как на Ладоге у тебя горизонт видимости слился со льдом и при развороте ты левой плоскостью в лед врезался?

– Ладно уж, не забыл, – усмехнулся Мурзинский, – пять часов потом шли к деревне Бугры, к своим, шли да ложились, потому что немцы били из минометов по маяку и по переднему краю наших, что были в лесочке… И почту на себе принесли, и сумки… Ничего я не забываю. Даже что ты тут на Аню мою заглядываешься!

– Такая же она твоя, как и моя, не порочил бы хоть девчонку! И помолчи, а то не стану рассказывать! Я было потерял сознание, очнулся – у меня затек левый глаз (а щека и сейчас нечувствительна). Нас подобрал медсанбат, который находился неподалеку от Токсова. Сразу перевязку и отправили поездом в больницу Мечникова, меня – на носилках. Оттуда в госпиталь на улице Плеханова у Демидова переулка. В этом госпитале я угодил под бомбежку, чуть не оторвало правую руку. Две бомбы попали в палату, две – в общежитие. Ударили в стену, пробили потолок и взорвались в первом этаже. Я перед тем по тревоге пошел в бомбоубежище, да не дошел – стукнуло, успел только в уголочек присесть – не задело. Сестре на моих глазах дверью голову оторвало. В общежитии трех сестер убило. Одна – военфельдшер второго ранга Дуся, такая хорошая девушка, ночью дежурила и в общежитие пошла отдыхать. А сколько погибло раненых. Это было часов в одиннадцать утра двадцать пятого или двадцать шестого сентября… И сразу нас на Седьмую красногвардейскую перевезли, дом двенадцать, мы там долеживали…

– А в лед, двадцать первого февраля, врезались мы с ним тоже из-за тумана, – задумчиво добавил Мурзинский – Переносицу мне тогда и переломило. Месяц лежал здесь в Шуме, думали – менингит! А все же Пашка Горлов меня тогда из обломков вытащил… Как вспомню, все тебе готов простить, Паша! Пожалуй, танцуй с Аней, если пойдет с тобой. Куда мне с таким переносьем за Анечками ухаживать…

– А ты, Сергей Дмитриевич, не грусти, – сказал Горлов. – Считаться не приходится, время такое – и сами мы клееные, и машины у нас сборные из хлама, что валялся на комендантском аэродроме… Поверите ли, – опять обернулся ко мне Горлов, – компаса врут на двадцать градусов! А между тем срывов выполнения задания не было. Один только раз на два дня задержали секретную корреспонденцию. Ну, это мы с морячками тогда загуляли…