Ленинград действует. Книга 2 - Лукницкий Павел Николаевич - Страница 48

… Сокол машет рукой, все мы гурьбой лезем в кузов грузовика и – полным ходом – в деревню Шум… Боевой день окончен.

Поздний вечер. Деревня Шум

Ужин. Парторг сообщает Холоду: машина Щурова к 12. 00 будет готова: срок – к утру, но сдадут раньше. Разбит элерон в бою, перебиты тросы, перебиты тяги, пробито колесо. Чтобы исправить, надо поднять машину на козлы, выпустить шасси, поработать ручной помпой, потом электрической помпой (гидропомпой), испытать мотор, проверить все вооружение и специальные установки (проводка проходит около элеронов), все приборы.

Любая установка самолета на полевой ремонт требует абсолютно детальной проверки машины…

Столовая. Из столовой иду в штаб полка. Передаю по телефону информацию в редакцию «Ленинского пути». В ТАСС, расширенную, дам завтра.

Ночь на 29 мая. Деревня Шум

Из штаба 159-го истребительного полка я вернулся в избу к летчикам связи. Белая ночь. Несколько пластинок – джазов и вальсов. Света не зажигают. Погуторили, стали укладываться спать. Только что прилетевший из Ленинграда Георгий Дмитриевич Померанцев решил слетать в Ленинград еще раз – надо отвезти военинженера второго ранга, прибывшего из деревни Лужи. Собирает ракеты, красные, зеленые, белые Дает их инженеру:

– Стрелять будете вы!.. Стреляли когда-нибудь? Надо направлять назад, от себя!

Запрашивает по телефону метеосводку. Все смеются:

– Вот, боги (метеорологи) обещали туман!

И разговор, что сегодня тумана как раз нигде нет. Запрашивают по телефону:

– Говорит «Регулятор – два». У нас срочный рейс. Как погода от двух до трех?.. Что?.. У вас только от четырех до пяти? Ну, давайте от четырех до пяти! Куда? В «Большую деревню» (то есть в Ленинград!). А над озером? Чисто? Видимость шесть километров? Хорошо!

Кто-то советует:

– Бери правей маяка… Знаешь… Вернее будет!

Немцы обстреливают Бугровский маяк, уже снесли его верхнюю часть. Инженер сдержанно интересуется немцами. Но ему:

– Ничего!.. Правее взять – хорошо будет!..

Уходит.

29 мая. Утро. Шум

Ночью просыпался от звуков патефона. Прилетели Померанцев и штурман Александр Семенович Борисовец (который был ранен и находился в госпитале, теперь – вернулся). Борисовец ругается: его вещи куда-то исчезли, их, по-видимому, завезли в Малую Вишеру, нужно возвращать их оттуда.

Перед рассветом я просыпался еще раз, от грохота зениток: налетели и ушли гансы. Потом на втором У-2 из Ленинграда вернулся капитан Белкин, привез какого-то старшего лейтенанта Медведкина, направляющегося в Тихвин. Белкин сразу же улетел назад. Медведкин рассказал мне: вчера утром, часа в четыре, немцы обстреливали Ленинград. Один из снарядов попал в переполненный трамвай, у площади Восстания, другой – в дом рядом. Что там было! Бомбежка была в ночь на 28-е, но немцев не допустили и сбросили они бомбы на окраине, где-то около Охты. Других налетов за последнее время не было.

Утро – ясное, летнее, теплое. День будет жарким.

29 мая. 10.30 утра

После завтрака я пошел на аэродром. Внезапно налетело двадцать два бомбардировщика. Бомбят и аэродром и станцию, эшелон с боеприпасами. Рвутся снаряды.

Лежу в кустах, под ожесточенной бомбежкой, станционная деревня горит, я нахожусь между аэродромом и деревней, – шел туда. Записываю в момент бомбежки. Немецкие самолеты делают заходы и бросают бомбы. Пикируют на аэродром. Летают над головой и, делая круги, заходят опять. Вокруг меня – никого. Поднимается дым над деревней, черными клубами. Яркое солнце. Летят, приближаясь опять. Тройка прошла над головой. Наша. Сели.

11 часов 15 минут

Встал было, пошел к аэродрому, но – они зашли опять и бомбят: огромные взрывы взвиваются над деревней – тучами дыма, пламенем. Вверх летят куски дерева, и видно – подорванные ракеты. Я лежу опять в кустах, пишу это. Наших самолетов нет, – из поднявшихся было четырех сели три, один исчез. А эти три сейчас стоят на поле. Немцы гудят над ними. До деревни от меня метров сто пятьдесят – двести, до аэродрома метров сто – сто пятьдесят. Заходят опять… Вот еще два взрыва. Очевидно, рвутся боеприпасы. Каждые несколько секунд – взрыв. А солнце – ярко, трава зелена.

Ревет сирена на аэродроме, сигнал тревоги, – значит, идут сюда еще новые.

Доносится треск горящих вагонов за деревней.

Думаю о милых, родных моих.

Тень летит! Тяжелое гудение приближающихся бомбовозов, идет их много. На аэродроме тарахтит трактор… Приближаются, свистят. Зенитки наши молчат. Загудел мотор нашего самолета – завели. Идет в воздух. Над деревней – новые взрывы.

Пикирует… Свист. Взрыв… И – ряд взрывов. Свист и новые взрывы – беспрестанны… Это рвутся снаряды. Затарахтел пулемет на аэродроме.,,

11. 30

Я встал и пошел по полю. Наши три взлетели. И опять гул, опять зенитки, где-то высоко немцы. Строчит пулемет. Я лег опять на лужайку в кустах, потому что близко взрывы. Я спокоен и наблюдаю за всем с интересом. Жарко печет солнце.

Иду опять к деревне. Три наших идут на четырех немцев – над станцией. Три наших возвращаются, кружат, патрулируют. Над станцией облако дыма и все новые взрывы. Появился четвертый самолет впереди. И один – сзади. Два исчезли. Задний и два из трех соединились, идут к аэродрому. Делают круг, уходят.

Никого вокруг меня нет, людей не видно нигде.

11. 45

Опять идет бой, передо мною. Наши заходят, атакуют немцев, что в черных клубах зенитных разрывов. Немцев много, они кружат, а три наших делают круги низко над моей головой – метров сто пятьдесят высоты. Вот второй круг, вот – третий. Надо мной проходят на крутых виражах: немцы ушли, а наши патрулируют, не смея садиться. Ведь у нас и вообще-то сегодня есть только четыре исправных самолета – все, чем располагает полк!

Заходят на посадку три, за ними – четвертый. Я иду к аэродрому. Сели… И опять высоко гул: немцы прячутся где-то в перистых.

Взрывы на станции продолжаются. Стою в кустах, наблюдаю… Пламя, дым, пыль после каждого взрыва, а они по нескольку в секунду, как частая перестрелка.

Вот я на аэродроме. Опять налет – сюда. Зенитки бьют. Я стою среди деревьев аллейки, окаймляющей аэродром. Отсюда хорошо видна станция. На ней ярким пламенем пылает состав с боеприпасами, взрывы все так же часты, дым идет густо, относится ветром.

Пришел. Сижу с летчиками – Щуровым, Лихолетовым, Рощупкиным, Кудряшевым, – только что севшими. Подошли к нам и Булаев и Лукин с Зотовым. Лукин играет на гармони, другие разлеглись на траве, весело рассказывают свои впечатления; а сверху, с холма КП, майор Сокол прокричал мне только что:

– Вот вам материал! Сначала с двадцатью двумя, потом – с девятью, потом – с тремя.

Капитан Булаев:

– Их легче всего бить, у них брони нет!

– Если б по одному, – отвечает Лихолетов, – а то их десять, не успеваешь оглядываться!

Смеется, разглядывая протертый шелковый белый шарф:

– Шеей протер, головой вертел!

Булаев объясняет, как и куда пойдут пули врага на таком-то развороте, – показывает пилоткой и ладонью.

– Эти какие-то новые, крашеные, – «мессершмитты», конечно, но новые!

– Сколько их ни пикирует, в момент вывода щитки какие-то убирают.

– Нет, как только выведут, так и вверх!

– Четверо шли, один за одним, две пары!

– Но не взять им нас! – Щуров смеется. – Мы втроем против всего фашизма!

Лихолетов серьезно:

– Ну, я видел: тебе прямо в хвост крупнокалиберными. Мог попасть!

Щуров:

– Только я начал стрелять!..

– Когда ты успел?

– Когда ты начал стрелять!..

Все расселись на травке. Курят. Александр Дмитриевич Булаев обращается к Рощупкину, который вынужденно сел на пятнадцать минут раньше, из-за потери давления.

– Давление у тебя падало почему? Температура высокая! Чем температура больше, тем давление ниже падает!