Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага. - Белоусов Валерий Иванович "Холера -Хам" - Страница 51

Старик молча показал вытащенный из-под облучка топор.

… Сторожко ступая, чтобы под ногой не скрипнул даже сучок (вернее, ступал один я. Пааво и Микки неслышно скользили, будто клочки бесплотного тумана), мы приближались к черному пятну на фоне чернеющего леса, которое мало-помалу начинало принимать, действительно, угловатые характерные очертания… Как Аксель его вообще увидел? Да я бы просто носом в него уткнулся, прежде чем заметил! Одно слово, художник…Глаз наметан.

Рядом с танком краснел трепещущими язычками клочок пламени, от которого в морозном, сухом воздухе слышался резкий запах бензина и доносились негромкие голоса:

— А правда, товарищ лейтенант, что наш комдив ране в авиации служил?

— Слышал я такое… Вроде, он пролетел под линией высоковольтных передач, и его в мотострелки разжаловали… — отвечал охрипший юношеский голос.

— На исправление, вроде? Ну, так, как он командует … и у нас недолго удержится!

— Берем двоих, командира и вон того, молодого! — прошептал Пааво. — Юсси, на месте. Не стрелять ни при каких обстоятельствах! И не сопи ты так, Бога ради… Спокойнее, без фанатизма. Ну, Микки, я работаю.

Аппетитно хрустя снегом по дороге, Пааво обогнул танк и вышел к горящему на стальном листе комельку, вокруг которого настороженно вдруг притихли три фигуры в танкистских комбинезонах.

— Здравствуйте, товарищи танкисты! — радостно и весело поприветствовал их Талвела. — Огоньку не одолжите?!

Не ожидая ответа, он присел на корточки к огоньку, протянув к нему свои ладони, а потом, все также весело и открыто улыбаясь, коротко ударил недоверчиво глянувшего на него парня мгновенно блеснувшим ножом снизу вверх, под подбородок.

Танкист мокро всхлипнул, и из открывшейся, как второй, багровый рот, раны хлынуло что-то черное на старшинские петлицы, выглядывавшие из-под синего комбинезона. Потом приподнявшийся, но так и не успевший до конца разогнуть ноги старшина, схватившись обеими ладонями за рану, молча повалился лицом в костерок. На пламя что-то обильно плеснуло, и огонь сыро зашипел.

Пааво, все так же не убирая с лица свою веселую и добрую улыбку, развернулся всем своим гибким телом и одновременно, не прерывая движения, резко и сильно ударил обушком ножа за ухо потянувшегося к брезентовой кобуре юношу с одиноким рубиновым кубиком на черной бархатной петлице. Парнишка как подкошенный, рухнул навзничь, выбивая в снегу ямку каблуками своих хромовых сапог.

Рядом, как пойманный зайчик, тонко пищал третий, самый молоденький из танкистов, которому глухо матерящийся Микки безжалостно заламывал руки.

… — Коммунист? — ласково спросил Пааво младшего лейтенанта, интенсивно потирая ему уши.

Младший лейтенант, пришедший после этой процедуры в себя, попытался, дергая узкими плечами, освободиться от крепко стягивающих ему запястья кожаных ремней, замотал головой, жалко, неумело, как-то совершенно по-детски выматерился…

— Значит, коммунист. — удовлетворенно констатировал Талвела. — Или как у вас там: КИМ? (Коммунистический Интернационал Молодежи, комсомол. Прим. Редактора).

Да это мне все едино! Беседовать, надо полагать, со мной ты не намерен? Ну и ладно… Микки, подтащи поближе второго пациента, пусть он посмотрит.

Завернув младшему лейтенанту руки назад, Талвела осторожно надрезал кожу на его запястье. Стерев хлынувшую кровь, он острием пукко поддел какую-то белую нитку, и стал аккуратно, чтобы не порвать, наматывать её на обструганную тонкую палочку… Из груди младшего лейтенанта вырвался утробный дикий, нечеловеческий вой…

— Вот это и называется, мотать нервы! — весело произнес Микки, похлопывая по щекам своего вмиг побледневшего танкиста. — Смотри, смотри парень, и мотай себе на ус, которого нет! Пока ТЕБЕ кое-что другое мотать не стали…

— Ну что, комсомолец, говорить не будешь? — продолжил допрос Талвела. Юноша, насквозь прокусывая губы в черную кровь, только молча отрицательно мотнул головой. — Я так почему-то и подумал! Ну, как знаешь.

С этими словами он, распоров комбинезон от шеи до воняющего свежей мочой паха, осторожно ударил острием юношу в низ живота, около лобка, вскрывая его снизу вверх, будто молнию на нем расстегивая. В воздухе разнесся тошнотворный запах парной крови и экскрементов. Из раны, точно клубок змей, поползли сизо-бордовые кишки. Комсомолец бело закатил глаза и тяжко захрипел.

Осторожно взрезав ему толстый кишечник, Талвела озабоченно сказал:

— Вот дела! Они же голодные! По крайней мере, два дня ничего не ели!

Рядышком тяжело рвало последнего оставшегося в живых танкиста… действительно, рвало одной водой и желчью…

… С трудом подбирая слова, танкист, оказавшийся наводчиком, служащим по первому году, осеннего призыва, рассказывал:

— Нас комдив, товарищ Котов, построил… Велел прорываться. Вперед и вперед! Мы пошли… белофинны стрелять начали… Пехота тут же залегла. Мы трижды возвращались, товарищ младший лейтенант трижды выходил из танка и трижды их в атаку за собой поднимал… А потом по радио нам сказал комдив, мол вперед, только вперед, иначе он всех расстреляет! Мы и поехали… сначала выскочили на белофинскую кухню, нам повар черпаком грозил! Потом ехали, ехали… другие машины остановились, а мы пошли дальше.

— Зачем? — ласково спросил Талвела.

— Так ведь комдив приказал!

— А почему остановились?

— Бензин кончился…

— А почему назад не ушли?

— Да как же танк бросить?! Он же наш, советский…

— Ну, мне все ясно. — сказал подполковник. — За твое сотрудничество я тебя отблагодарю. Микки, принеси вожжи…

Когда фельдфебель сноровисто вязал петлю, я осторожно спросил: — Пааво, а может мы его … того… пожалеем?

— Но ведь я и так его жалею? — не понял меня подполковник. Угостил сигареткой пленного, который прикурил её испуганно и неумело, как школьник за гимназическим забором.

Отрывайнен перекинул вожжи через ствол танковой пушки и потянул их на себя.

Танкист выронил из открывшегося рта дымящуюся сигарету, схватился обеими руками за ременный жгут, захрипел, вывалив язык, выплевывая вместе со слюной что-то вроде: Нееее нааа…

Потом, высоко поднимая колени, стал приплясывать, становясь на цыпочки, то одной, то другой ноги…

Его запрокинутое вверх лицо посинело, руки, раскинутые, как сломанные крылышки, затрепетали. Послышалось журчание, и из-под брючины полилась дымящаяся на морозе струйка.

Микки еще раз крепко подернул вожжи, и удовлетворенно произнес:

— Видно, не понравились тебе наши финские качели?

Но русский парень уже бессильно обвис, смотря в звездное небо мертвыми молодыми, полными слез глазами.

… Мимо нас медленно проплывал черный русский танк с висящей на его стволе черной, жутко вытянутой фигурой. Отрывайнен довольно и радостно, как объевшийся сметаной кот, сыто урчал. Дело в том, что подполковник велел ему наскоро обшарить советский танк, не особенно надеясь обнаружить там что-либо ценное для нужд разведки. Да и что там можно найти? Пулемет ДТ мы уже сняли, диски с патронами забрали… Оказалось, я ошибался! Свинья грязь везде найдет! Так и мой фельдфебель вынырнул из узкого люка с большой брезентовой сумкой, в которой были треугольничками свернутые письма красноармейцев, даже, судя по всему, не побывавшие в руках военной цензуры! А кроме того, добычей Микки стала полевая сумка, полная русских денег! (Как оказалось, погибший младший лейтенант был секретарем комсомольской организации танкового батальона Дубровским, пропавшим без вести 22 декабря 1939 года. Деньги, которые обнаружил и впоследствии присвоил М. Отрывайнен, за что был посмертно судим военным судом, были комсомольскими членскими взносами за месяц, а письма Дубровский собирался отправить на полевую почту. Именно после этого случая танки ВТ-5 получили жаргонное название «posti-vaunu», или почтовый фургон. Финны были хорошо знакомы с американскими вестернами, в которых почтовые фургоны возили письма и деньги. Прим. Редактора).

(Сожалею, что эта рукопись вообще попала в руки этой vitun в штанах, настучавшего\настучавшей в военную прокуратуру. Которая не преминула измазать грязью имя павшего бойца. Прим. Автора).