Парфетки и мовешки - Лассунская-Наркович Татьяна - Страница 20

Это послужило условным сигналом. Другая, третья — котлеты полетели в оторопевшего от неожиданности злополучного немца.

Шум, крик поднялись в столовой; в общем гаме можно было разобрать только отдельные слова.

— Людоед, котлетник!.. — и сальные битки уже градом посыпались на немца.

Напрасно старался он юркнуть в буфетную: воспитанницы со смехом поднялись со своих мест и живой стеной преградили ему дорогу.

Тщетно пытались синявки образумить расходившихся институток: их испуганные визгливые окрики заглушались криками сотен молодых голосов.

Карл Францевич бросился на половину младших, надеясь там встретить лучшее отношение к себе, но, как нарочно, поскользнулся на брошенной кем-то шкурке огурца и с размаху грянул об пол.

— Ха-ха-ха! — неудержимый смех потряс своды столового зала.

— Ура! — крикнул кто-то, и снова замелькали котлеты, ловко, словно шрапнелью, накрывавшие толстяка.

Классные дамы в ужасе хватались за головы, не зная, что делать, как унять неслыханное буйство воспитанниц.

А в зале уже гремел голос фрейлейн Фогель. Вся в пятнах, она задыхалась от гнева и с трудом выкрикивала слова в защиту своего соотечественника:

— Это отвратительно! Ваше бесстыдство не имеет границ!.. Весь институт будет строго наказан! Да, да, вы все будете исключены из института!.. — все более выходя из себя, кричала немка, готовая наброситься на «отвратительных» девчонок, так безжалостно расправившихся с добрейшим и милейшим Карлом Францевичем.

— Вставайте и ступайте в Большой зал, — наконец крикнула она уже совершенно сорванным голосом.

Воспитанницы торопливо составили обычные пары и поспешили в Большой зал.

Воспользовавшись этим, эконом торопливо пробрался в буфетную, где столовые девушки, не выдержав, громко фыркнули — так комично жалок был всегда наглый эконом.

— Гляди, гляди, Марфуша, рукав-то у него как есть весь в соусе, словно выкупался!

— А и спина вся в котлетках, вот уж всласть их сегодня отведал, небось, самому-то не понравилось!..

— Ха-ха-ха!.. Поди-ка, долго теперь и помину их в институте не будет.

— Да уж не иначе… Поделом ему, вовсе барышень ими заморил!

А в зале тем временем воспитанниц выстроили по классам, как в самые торжественные дни, когда всем институтом приветствовали maman.

Все ждали, что будет дальше… Хотя никто не верил в угрозу заполошной немки всех исключить, но каждая сознавала, что суровое наказание повисло над всем институтом, и избежать его вряд ли удастся.

Тем не менее никто не падал духом, как бы оправдывая пословицу, что на миру и смерть красна, а тут наказание ожидало всех без исключения, и всем хотелось скорее узнать, в чем же именно оно будет заключаться. Тут же посыпались предположения, догадки — словно все язычки, обрадованные обильной пищей для разговоров, разом развязались.

— Идет! Идет! Тише, тише!.. — прокатилось по залу от ближайших к дверям рядов воспитанниц, и в зале вдруг воцарилась мертвая тишина.

Лицо инспектрисы было покрыто багровыми пятнами, выражение глаз не предвещало ничего доброго.

— Я не могу найти подходящего названия вашему сегодняшнему поступку, так он отвратителен, — гневно начала немка. — Как я вам уже сказала, вы все будете сурово наказаны, но так как не все из вас виноваты в равной степени, то и наибольшее наказание ожидает тех, кто встал во главе вашего умышленного, позорного для института проступка. Я требую, чтобы вы выдали зачинщиц! — и она обвела ряды воспитанниц грозным взглядом.

Шепот негодования пронесся в ответ на это требование.

— Ну? — вызывающе протянула фрейлейн Фогель.

Из класса выпускных уже слышался громкий ропот.

— Я повторяю в последний раз: или вы назовете виновных — укажете, кто первая бросила котлету, или весь институт понесет примерное наказание, — угрожающе закончила немка, в упор глядя на выпускных.

Вдруг она заметила какой-то листок в руке Антаровой.

Синявка жадными глазами впилась в эту бумажку; от нее не ускользнула улыбка, пробежавшая по губам Липочки, заметила она и Катю Вильк, заглянувшую в листок и неожиданно прыснувшую со смеху.

Это было уже чересчур.

— Что это?… Вы еще смеете смеяться? — вне себя подскочила она к девушкам и, прежде чем Антарова успела опомниться, схватила ее за руку.

Липочка громко вскрикнула и крепче зажала злополучную бумажку.

— Что у вас в руке? — гремела Фогель.

Липочка молча смотрела в лицо синявки, и только губы ее дрожали от волнения.

— Я требую, чтобы вы показали, что у вас в руках.

— Вы требуете, я подчиняюсь, — с легкой иронией ответила девушка, — не мы хотели вам показывать, вы сами хотели это видеть, — и Липочка протянула немке листок.

И только фрейлейн Фогель поднесла его к глазам, как стон бешенства вырвался из ее груди.

Перед ней была карикатура, сделанная в несколько штрихов злой, но талантливой рукой. С первого же взгляда всякий узнал бы в распростершейся на полу комичной фигуре всем ненавистного «людоеда» с огромной котлетой, торчавшей изо рта, и с целым дождем сыпавшихся на него темных битков.

— Кто, кто посмел это сделать? — задыхалась Фогель, потрясая в воздухе белым листком, в который тщетно силились заглянуть любопытные из других классов.

Ей никто не ответил.

— Ах так? Хорошо же, пусть в таком случае отвечает та, которая поймана с этой гадостью.

Громкое «А-ах!» прокатилось из конца в конец зала. Все были ошеломлены — Липочку Антарову накажут!.. Липочку, предмет всеобщего обожания, Липочку, которая, кстати, не умела нарисовать ни одной прямой линии…

Все глаза устремились на Антарову. Она стояла, бледная, как мрамор, и прекрасная, как античная статуя, с высоко поднятой гордой головкой.

В рядах выпускных произошло движение. Вот неожиданно разомкнулись пары, и перед фрейлейн Фогель очутилась Соня Бокова, отличница из выпускных, гордость всего института.

— Фрейлейн Фогель, вы желаете знать, кто нарисовал эту карикатуру? Так это я, — спокойно произнесла Бокова.

Фогель с ненавистью взглянула в спокойное лицо девушки, которое буквально довело ее до бешенства, она быстро скомкала бумажку и швырнула ее в лицо Боковой. Та увернулась, и, ударившись в ее плечо, комок упал к ногам Сони.

— Поднимите! — не своим голосом взвизгнула немка.

Но Бокова не двинулась с места.

— Поднять! — топнула ногой обезумевшая синявка.

Но Соня стояла со скрещенными на груди руками, и ее холодные глаза спокойно смотрели на Фогель.

Кто-то испуганно нагнулся, поспешно подобрал злополучный листок и протянул его инспектрисе. Та злобно порвала его на мелкие кусочки, в сердцах бросила их на пол и, круто повернувшись, быстро вышла из зала.

Долго еще стояли воспитанницы в Большом зале, который много чего повидал за свое долгое существование…

Только звонок, призывавший к началу уроков, положил конец общему напряжению.

Глава XIV

Мы больше никогда не будем…

Едва девочки возвратились в классы, как каждая классная дама прочла своим ученицам строгую нотацию.

Тут в значительной степени проявились характеры синявок. Одни старались воздействовать строгостью, другие пытались повлиять на сознание девочек и их благоразумие, третьи избрали оружием крики и запугивание, и, наконец, приторно-сентиментальные немки обрушили на воспитанниц тяжелые вздохи, «ахи» и «охи», не преминув попутно пустить слезу жалости по адресу своего злополучного соотечественника.

Малеева просто высказала девочкам свое порицание, показала им всю неприглядность их гадкого поступка, и ее простые слова проникли в сердца девочек. Все как одна почувствовали раскаяние и со стыдом вспоминали обо всем случившемся в столовой.

Сами собой умолкли насмешки над «Людоедом», возникла неловкость в отношении этого человека, и хотелось как-то загладить свою вину перед ним.