Парфетки и мовешки - Лассунская-Наркович Татьяна - Страница 11

— Какое совпадение, ведь ее фамилия сама просит такой клички! — воскликнула одна из первушек.

— Грибунова-Грибуль! Ах, Липочка, и как ты всегда остроумна и находчива, — польстила хорошенькой подруге другая.

На губах Антаровой появилась самодовольная улыбка: она принимала восхищение ее умом и красотой как должное — ведь она была «самой Липочкой Антаровой».

В эту минуту мимо них пронеслась в каком-то фантастическом танце сама «Грибулька» с куклой на руках.

— Смотрите, смотрите! — смеялись кругом, а седьмушки торопились остановить подругу.

— Ты весь класс позоришь! — подскочила к ней Исаева и увлекла новенькую в дальний уголок, где толпились седьмушки.

— Медам, слышали новость, старшие дали новенькой кличку! — крикнула юркая Замайко, всегда и всюду успевавшая подхватить последнюю институтскую новость.

— Душка, скажи скорее, как, как ее назвали? — все сгорали от любопытства.

— Они прозвали ее Грибулькой, — торжественно ответила девочка.

— Грибулька? — в недоумении переспрашивали ее. — А что это значит? — но в ответ на это Замайко только удивленно развела руками.

Все обернулись в сторону новенькой, беззаботно возившейся со своей куклой.

— Грибулька, Грибулька! — кривляясь и хлопая в ладоши, подскочила к ней Исаева.

— А? Что? Что ты сказала? — неожиданно придя в негодование, воскликнула Грибунова.

— Грибулька ты, Грибулька, вот ты кто! — не унималась второгодница.

— Это неправда, кто мог так сказать про меня?

— А m-lle Антарова, та самая, которую ты щелкнула по носу.

— Это неправда, все неправда! И по носу я ее не щелкала, и на Грибуля я не похожа, — выйдя из себя и смешно коверкая слова, громко кричала девочка.

— Ну уж, машер, наверное, старшие лучше тебя знают, на кого ты похожа, — дразнила Исаева.

— А я вам говорю, что нет, ваша Антарова, верно, так же плохо понимает, что читает, как и слышит, что говорят или поют! Так ей это и передайте! — выкрикнула Грибунова. — А еще скажите ей, что она противная, и я ее ненавижу, ужасно ненавижу!

— А кто такой этот Грибулька? — серьезно спросила Савченко, до сих пор не принимавшая участия в разговоре.

— Он был несчастный ребенок, которого все наказывали и не любили за то, что он по глупости портил все, до чего ни дотрагивался и за что ни брался; ну какое же между нами сходство?

— Если это действительно так, то старшие неправы, — убежденно сказала Липина.

Она в короткий срок заняла место первой ученицы в седьмом классе и пользовалась уважением одноклассниц. К ее слову прислушивались, с ней считались, и все даже немного побаивались этой всегда серьезной, сдержанной девочки, не имевшей подруг и ко всем относившейся достаточно холодно.

«Комар носа не подточит, так себя примерно держит, — говорила про нее Струкова, — а все же не лежит мое сердце к этой ледышке». Впрочем, сердце Стружки, видимо, было очень требовательным, так как она вообще много кого недолюбливала из своих учениц.

Девочки готовы были согласиться с мнением Липиной, но в эту минуту одна из старших, проходя мимо кучки седьмушек, насмешливо бросила в сторону новенькой: «Грибулька!»

— Ха-ха-ха! — обрадованно подхватила Исаева. — Вы слышали? Я была права, уж раз кому прилепили прозвище, так уж его ничем не оторвешь! Грибулька, Грибулька! — дразнила она новенькую, уже готовую расплакаться от этих насмешек.

— Не обращай на нее внимания, мало ли глупостей она говорит. Как, впрочем, и другие, — презрительно сказала Липина, стараясь утешить Грибунову.

— А вот хочу говорить и буду, и буду, и ничем ты меня не остановишь! — выкрикивала Исаева.

— Попробуй! — сверкнув глазами, вызывающе воскликнула Ганя.

— Ах, скажите, пожалуйста, как страшно, прямо убила меня, ха-ха-ха!

— А, так вот ты как! — и Ганя в одно мгновение очутилась перед своим врагом.

Исаева невольно отступила. Весь вид Савченко говорил о том, что она не шутит.

— Ах, бросьте ссориться, медам, — послышался ласковый голос Тишевской, и сама Женя уже стояла между соперницами, — ну чего ты так волнуешься, Ганя! Пойдем, походим немножко, — и она ласково обняла подругу, стараясь увести ее с места ссоры.

— Ух, какая она горячая, за ней всегда смотреть надо, того гляди подерется! — добавила Женя. Вспыльчивость Гани составляла постоянный предмет ее забот. Но она, со свойственной ей тактичностью, умела вовремя остановить подругу, и не раз таким образом предотвращала большие неприятности, которые, конечно, косвенно отразились бы и на ней, а это отнюдь не входило в расчеты дальновидной и рассудительной девочки.

Заметив намерение Тишевской уйти с подругой, Исаева решила их опередить. Круто повернувшись к ним спиной, она сердито крикнула:

— Ну и оставайтесь, а я с такими девицами, как вы, и разговаривать не желаю! — и, высоко подняв голову, вышла из круга.

За ней выскочили еще две-три ее «сподвижницы», как их называли седьмушки.

С их уходом настроение компании изменилось; девочки мирно и оживленно проболтали до самого звонка, призывавшего к вечернему чаю.

Но Исаева, всегда и всюду своим присутствием вызывавшая ссоры и раздоры, осталась верной себе и на этот раз.

Только она увидела в руках Арбатовой молочный кувшин, как уже кричала на весь стол:

— Моя пенка, не смей ее трогать, Арбатка!

— Это почему? — заикаясь от волнения, возразила девочка, стараясь слить в свою чашку тонкую пенку.

— А потому, что я первая ее заняла.

— Этого никто не слышал, — запротестовали окружающие, в то время как Исаева без церемоний старалась вырвать кувшин из рук своей vis-a-vis [18].

Но Арбатова не хотела уступать и изо всех сил дергала кувшин в свою сторону. Ссора готова была перейти в драку, молоко плескало и брызгало по сторонам. Воспитанницы недовольно поглядывали на разыгравшуюся перед ними сцену.

— Медам, из-за вас весь класс не пьет чай, так как вы задерживаете молоко, — холодно заметила Липина.

— И пусть не пьет! — сердито крикнула ей в ответ Исаева, и, чувствуя, что Арбатова выхватила кувшин из ее рук, она с силой толкнула ее под руку.

— Ай! — вскрикнула та, и вмиг вся скатерть была залита молоком.

— Какая же ты дрянь! — закричала Арбатова.

— Жадина, обжора противная, ни себе, ни другим; вот подожди, мы скажем m-lle Малеевой, — выходили из себя седьмушки.

А Исаева как будто и не слышала этих возгласов — она старательно соскребала с намокшей скатерти злополучную пенку.

Девочки поволновались, но так никому и не пожаловались, опасаясь возможной мести Исаевой. Молча глотали они почти остывший мутный чай, заедая его французской булкой.

Только Грибунова едва дотронулась до своей порции:

— Он ведь совсем холодный, — в неподдельном ужасе воскликнула она, — а булка несладкая! — и, надув губки, она отодвинула свою чашку.

— Ты что же, машер, не кушаешь, а? — насмешливо обратилась к ней Исаева. — Верно, не по вкусу пришлось?

— Не хочу и не ем, а тебе какое дело? — вызывающе ответила новенькая.

— А дело-то очень простое: раз ты от булки при всех отказалась, так я ее беру себе… — и с этими словами Исаева ловко опустила булку в бездонный институтский карман.

— Вот обжора-то! — удивленно воскликнула новенькая, но Исаева пропустила это замечание мимо ушей.

В дортуаре Грибунова, не расстававшаяся со своей Бланш, тщательно укладывала ее в назначенную ей самой постель; ее поместили между Савченко и Исаевой.

Девочки проворно раздевались и причесывались, бежали в умывалку, откуда доносился грохот кранов и несмолкаемый говор десятка голосов. Возвратившись оттуда, седьмушки поспешно укладывались в постель, как бы боясь пропустить хоть один миг драгоценного сна.

А Грибунова как будто не замечала происходящего: она укачивала свою «дочку».

Ганя, уже несколько минут следившая за ней, решила наконец ее окликнуть:

— Ты бы поторопилась раздеваться, а то все скоро будут в кроватях, и m-lle Малеева будет сердиться, что ты до сих пор не готова.