Перекресток волков - Белоусова Ольга - Страница 22

Я не умел плакать. Отец говорил, что слезы — признак слабости, а я не хотел быть слабым. И я никогда не плакал сам и не любил, когда плачут другие. Поэтому, садясь на теплую землю у могилы Киса, я не плакал, я просто разговаривал с ним. И с Антоном. Я рассказывал им о своей боли и радости, об успехах Бэмби и новой подружке Андрея. О том, как Марат учил меня курить. О мелких потасовках, о снеге и дожде. И порой мне казалось, что они отвечают мне.

…Темнело. На маленьком холмике, что стал могилой Киса, пробивались первые цветы. Добрый знак.

— Луна и волки торжествуют, с заката набирая шаг. В ночи той пряной и прекрасной они Сережку щас съедят…, — мурлыкал я старую песенку-считалочку. Ее первоначальный вариант давным-давно канул в Лету, зато современные злободневные четверостишья рождались в поселке как грибы после дождя. Кое-что было придумано мною в соавторстве с Антоном. Мы не претендовали на литературные шедевры, но, что удивительно, несмотря на всю свою корявость, наши стишки пользовались в поселке большой популярностью…

— Ночь прекрасна. Звездопад. На дворе уж лето. Волки и тебя съедят на рассвете где-то…[2]

— Хм… Какая странная рифма… — раздался за моей спиной знакомый голос. — И мелодия тоже… Мне показалось, или ты подвывал?

Я медленно обернулся, ругнувшись про себя. Я не услышал шагов Бэмби, не почувствовал запаха… Плохо. Нет, отвратительно! Чем грозит потеря квалификации? Правильно — можно оказаться трупом. А трупом я пока еще быть не желаю…

— Привет, — кивнул Бэмби, протягивая руку.

— Привет-привет, — ответил я на рукопожатие, не делая, однако, попытки привстать с земли.

В сгущавшихся сумерках лицо Бэмби приобрело чуть сероватый оттенок. Светлые волосы выбивались из под спортивной шапочки.

— Так ты еще и поешь? — спросил он и улыбнулся.

— Только когда никто не слышит, — признался я.

— Почему? У тебя хороший голос.

— Я не люблю публики…

— Понятно… А слова какие-то… Откуда это?

— Услышал на улице, — соврал я, пытаясь придумать какую-нибудь отвлекающую тему для разговора. Впрочем, Бэмби придумал ее сам.

— Что ты здесь делаешь?

— Я пришел к Кису. Мне жаль, что он умер… А ты?

Бэмби потер шрам, словно тот все еще чесался, заживая. Он всегда так делал, когда волновался.

— У меня здесь похоронена мама.

Мне стало неловко, словно я прочитал чужое письмо.

— Извини.

— За что? — Бэмби пожал плечами. — Ты ведь не знал.

Я встал, стряхнул комочки земли со штанов.

— Можно с тобой?

— Можно, — кивнул он.

Мы петляли между могилами минут десять, и когда нашли нужную, было уже совсем темно.

— Здравствуй, мама, — Бэмби осторожно провел рукой по цветной фотографии на белом мраморе. Я прищурился. Молодая женщина с тонкими чертами лица и темными волосами. Ничего общего с Бэмби. Под снимком подпись: «Анжела Чернышева» и две даты.

— А кто твой отец, Бэмби?

— У меня нет отца, — ответил он, не оборачиваясь.

Какое-то время мы молчали.

— Что случилось с твоей семьей? — я спросил это впервые, хотя мы были знакомы больше трех месяцев. Я бы спросил раньше, но повода не было. — Расскажи. Или ты мне совсем не доверяешь?

Кстати сказать, я не сделал ничего такого, что заставило бы его доверять мне.

— Дело вовсе не в этом, Ной. Просто не хочется вспоминать.

Я терпеливо ждал. Бэмби заговорил минут через пять. Он тер свой шрам на лице и говорил рваными фразами, но я как будто видел то, о чем он рассказывал.

— Мы всегда жили не то чтобы плохо, а как-то разрозненно. Отец был вечно занят работой. Он, видишь ли, ловит преступников. Качественно ловит. Артур Чернышев! Предполагалось, что я должен им гордиться! Угу… Мама занималась собой. В тот день он узнал, что мама ему изменяла. Был жуткий скандал. Они кричали и говорили друг другу такое, что говорить можно только в случае, когда уже ничего не исправить. Наверное, они понимали это. Потому что даже я это понимал. В конце концов отец велел маме убираться. И мне тоже. Он сказал, что я — не его сын.

Бэмби смотрел куда-то в сторону, но я видел его глаза, полные обиды и слез. Он был всего на год младше меня, но в ту минуту мне казалось, что на целую жизнь.

— А потом?

— Потом? Потом мы с мамой долго куда-то ехали на машине. Она плакала и ругалась. Мне было страшно. Знаешь, я не люблю ходить по ночам… и еще в дождь… каждый раз такое чувство, будто ты один в целом мире… Тогда тоже шел дождь. Сильный-сильный… дороги почти не видно было… Машина перевернулась. Я очнулся уже в больнице с сотрясением мозга. И… вот еще, подарок… — он потрогал пальцами шрам, нервно засмеялся. — Когда увидел себя в зеркале в первый раз, испугался. Как тут не испугаешься? Лицо все в бинтах, а когда бинты сняли… лучше бы уж не снимали. Мама прожила еще неделю после аварии. Она умерла, так и не придя в сознание.

— Но почему ты не вернулся домой? — удивился я. — Ведь твой отец жив?

— Отец… — Бэмби зло сжал кулаки и, уже не сдерживаясь, закричал: — Разве ты не понимаешь, Ной? Он отказался от меня!

— Он просто погорячился, — сказал я, хорошо зная, что слово «погорячился» для оправдания здесь подходит меньше всего. Бэмби тяжело выдохнул, словно признавая поражение. И сознался:

— Пока мама была в коме, я звонил ему. Но к телефону никто не подошел. Отец, как всегда, был слишком занят своей работой. Я оставил сообщение на автоответчике, но он объявился в больнице, когда мама уже умерла. Организовал похороны. Теперь вот памятник поставил…

Я покачал головой, не зная, что сказать. Мой отец тоже не был самым большим подарком в этом мире, но я любил его, а вот Бэмби…

— А сейчас? Он знает, где ты?

— Знает. Он предлагал мне вернуться домой. Только жить с ним я ни за что не буду, я так и сказал. Вот. А когда я отказался, он предложил мне денег.

За прожитые в городе месяцы я хорошо усвоил, что деньги — это важно.

— А ты?

— А я сегодня продал все мамины драгоценности и свой мотоцикл, — сказал Бэмби задумчиво.

Я вспомнил Киса.

— Не знал, что у тебя есть мотоцикл.

— Был, — он неопределенно махнул рукой. — Отец подарил в прошлом году на день рождения.

Мой отец на последний день рождения подарил мне арбалет. Сказал, есть в этом мире оружие, которым обязательно надо уметь пользоваться. Я попросил его заменить арбалет револьвером, но отец только рассмеялся. Я принес арбалет на поляну, в круг, и костер заполыхал красным. Мы все научились стрелять, но я так ни разу и не взял его с собой на охоту.

— Зачем продал? — спросил я, решительно прогоняя воспоминания чужого, как теперь казалось, детства.

Бэмби хмыкнул и снова потер шрам.

— К чему он мне сейчас? Надо на что-то покупать еду. Не сидеть же вечно у вас на шее.

— Пока никто не жаловался, — заметил я.

— Пока… — он наклонился, чтобы убрать какой-то мусор из старых веток. — Скоро мне разрешат пользоваться маминым счетом, но до этого еще дожить надо.

Это точно.

— Ты идешь домой? — Бэмби обернулся ко мне.

— Конечно, — я пожал плечами. — Ты же не думаешь, что я решил переселиться на кладбище.

Между прочим, это не такая уж бредовая мысль…

— Это — банк, — поведал Кроха, тыча пальцем в стеклянные двери огромного сине-серого сооружения.

Накануне я совершенно неожиданно вспомнил о кредитной карте и о счете, на который Кис откладывал деньги для малыша. Я не представлял, как маленький кусочек пластмассы может вмещать в себя наши сбережения, но умирать в невежестве не собирался.

— Вот это — банк? — удивленно переспросил я. — Банк — это дом? Ты уверен?

— Уверен. Мы сюда с Кисом один раз приходили… Здесь можно хранить свои деньги. Как в копилке. Ты разве не знаешь?

Ну, теперь-то знаю.

— Пойдем! — я решительно потянул за блестящую ручку двери.

— Зачем?

— Пойдем! У меня есть кредитная карта, и я хочу узнать, как ею пользоваться и сколько у нас денег. Здесь же можно все это узнать, да?