Нравственная философия - Эмерсон Ральф Уолдо - Страница 80

Последний урок, извлекаемый из жизни, хоральный гимн, вздымающийся от всех стихий, от всех ликов ангельских, это — добровольное повиновение, а свобода — приневоленная Когда ум просветлел, когда сердце склонилось ко благу, тогда человек с восторгом предает себя дивному мировому порядку и сознательно совершает то, чему глыба камня содействует лишь вследствие своего устройства. * * *

Когда человек непреодолимо чувствует потребность высказаться, его слово служит пособием ему и нам. Выражая свою мысль другим, он уясняет ее и для самого себя. Но если он выводит ее только напоказ, она заводит в нем порчу. * * *

Природа раз навсегда положила премию на одну правду. Что делается для эффекта, видно, что делается для эффекта; что делается по любви, чувствуется, что делается по любви. Человек внушает почтение и привязанность, потому что в ожидании их он не пробавлялся ложью. * * *

Есть ли что-нибудь неисправнее навыка в легкомыслии? Невозможно сделать ручной ни муху, ни гиену. * * *

Кому назначено умудрять многих, тот должен быть лишен всякого покровительства. * * *

Отборные души — вот кто приносит нам пользу, а не отборное общество. Отборное общество — это только средство самоохранения от уличной или кабацкой грубой пошлости. В общем итоге, отборное общество не имеет ни идей, ни цели. Оно доставляет нам ту же услугу, что прачечная или лавка с благовонными товарами, а не ту, что извлекается от поместья или от фабрики. * * *

На нас лежит долг благодарности в отношении каждого великого сердца, каждого гениального ума; в отношении всех тех, кто положил свою жизнь или свое состояние для помощи делу справедливости; кто прибавил новую отрасль знания, кто придал жизни новую красоту по своей любви к изящному. * * *

О чем наша ежедневная мольба? О том, чтобы быть вытянутыми по условной мерке: «Восполните, благо-утробные боги, мои недостатки в изворотливости, в наружном виде, в моем положении и состоянии — во всем, что ставит меня в некотором отдалении от того вожделенного хоровода; восполните недостающее мне, да буду я одним из тех, кому дивуюсь, и да стану с ними на короткую ногу!»

Но премудрые боги произносят: «Нет, мы имеем для тебя в виду нечто лучшее. Горькими унижениями, повсеместными поражениями, лишением всякого сочувствия, расстоянием целых пучин разногласия ты познакомишься с истинами и с человечностью пообширнее тех, которые в ходу у щеголеватых джентльменов».

И медленно-медленно выучиваем мы тот урок, что есть одно величие, одна мудрость — намерение и внутренняя решимость человека. Когда радость, или горе, или собственное развитое мышление убедят его в том, тогда и леса, и села, и города с их лавочниками и извозчиками, безразлично от пророка и от искреннего друга, отразят ему необъятность небес, многочисленную населенность одиночества. * * *

Жизнь каждого походит на робкого и неопытного зрителя. Мы исполняем должное и называем это наилучшими именами. Нам очень нравятся похвалы нашим действиям, но совесть говорит: «Это сделано не тобою!» И немногое можем мы сделать друг для друга. Мы напутствуем юных нашим сочувствием, разными старыми изречениями мудрецов и провожаем их до ворот арены. Но достоверно то, что не вследствие наших напутствий или старинных изречений, но единственно силою, свойственною ему, силою, не известною ни нам и никому другому, каждый из этих юных должен устоять или пасть.

Каким образом человек выходит победителем из какого бы то ни было обстоятельства, остается тайною для всякого другого существа в мире; и лишь тогда только, когда он повернется спиною к нам и ко всем людям и возьмет опорою эту сокровенную свою мудрость, может он добыть себе то или другое благо. * * *

Общество хочет, чтоб его забавляли. Я не хочу, чтобы меня забавляли. Я хочу, чтоб жизнь не казалась вещью дешевою, но чтоб на нее смотрели как на нечто священное. Я хотел бы, чтоб каждый день — своею плодотворностью, своим благоуханием — походил на столетия. * * *

Дитя на руках кормилицы есть уже проводник, по которому видимо текут все силы, которые мы называем судьбою, любовью, разумом. По великолепию средства, выведем заключение о возвышенности цели. * * *

Когда он достигнет до выполнения законно назначенного ему круга деятельности, тогда каждого человека, рожденного в мире, будут приветствовать, как наисущественную необходимость. Прочь, громогласное «ура!» толпы! Воздадим уважение одинокому голосу человека, кто вымолвит свое одобрение по чести и по совести. * * *

Вот правило: пока мы не мыслим, нами распоряжаются как бездушными атомами; но мысль просветит нас, и мы становимся распорядителями всего, что ни есть на свете. * * *

Мы живем поочередно то воображением, то поклонением, то нашим сердцем. Жизнь есть последовательное поучение, которое надобно пережить, чтоб уметь понять. Все кажется загадкой — все; и ключ к одной разгадке представляет другую загадку. * * *

В этом царстве призрачности напрасно ищем мы, где бы постоянно установиться, на чем бы твердо основаться. Для нас нет другого краеугольного камня, кроме старательного, неукоснительного упражнения над своим собственным я и строгого изобличения всякой в нем двуличности или самообольщения. Как бы ни играли нами другие, мы не должны сметь играть сами собою, и в глубине души обходиться с собою с крайнею честностью и истиною. Я считаю простые детские добродетели правдолюбия и честности корнем всего, что ни есть превосходнейшего в личности человека. Говорите, как думаете, будьте такими, какими вы есть, и платите ваши обязательства всякого рода. Быть человеком состоятельным во всем, человеком, на которого можно положиться, чье слово связывает его самого как крепчайшая цепь; быть человеком, которого ничто на свете не заставит плясать под чью-либо дудку, ничто не рассеет прахом, ничто не подточит, — кажется мне предпочтительнее самой громкой молвы по всей вселенной. Существенность — это основание всякой дружбы, всякой религиозности, всего поэтического, всех искусств и знаний. При подошве и на выси всякого самообольщения я усматриваю то мошенничество, которое всегда научает нас жить и действовать для сохранения наружных приличий, наперекор нашим убеждениям, которые в часы здравомыслия неопровержимо доказывают нам, что одно то, что мы действительно есть, служит нам впрок с друзьями и приятелями, с людьми посторонними, с самою судьбою и роком. * * *

Сколько философии, ума, нравственности выразили древние персы следующим изречением:

Прельщен ты будешь, — знай! хоть ты мудрец из мудрых,

Так пусть же не порок, — добро тебя прельщает.

Во вселенной нет анархии, нет слепого случая. Всюду система, всюду постепенность. В ней каждое божество пребывает в своей области. Юноша, при своем вступлении в чертог небесной тверди, чувствует себя один на один с ними, — с божественными; они изливают на него свои благословения, они расточают ему удары и манят его к себе, ввысь, к своим престолам.

Внезапно и неожиданно начинают на него валиться снежные хлопья ложных истин. Ему чудится, что он очутился посреди необозримой толпы, которой подвластна и та дорога, и другая; что он обязан повиноваться движениям, направляемым этою толпою… и он кажется себе таким убогим, сирым, ничтожным. Безумное скопище толкает его туда и сюда; яростно повелевает делать то одно, то другое. Ему ли противиться его воле? Ему ли думать и действовать по-своему? Новые видоизменения и новые ливни разочарований ежеминутно ставят его в тупик, сводят с ума.

Но когда путем-дорогою воздух на мгновение прочищается и тучи несколько пораздвинутся, он опять видит их — божественных; они восседают на своих престолах, кругом и около него: они одни с ним одним.