В исключительных обстоятельствах 1986(сборник) - Писманик Моисей Львович - Страница 117

– Кстати, не сочтите меня нескромным: что с ним?

– Плохо дело, – сумрачно говорит Эрлих и смотрит на меня в упор. – Фогеля из больницы забрал Кнохен. Рапорт попал по назначению, и все пошло вверх дном.

Не требуется титанического напряжения ума, чтобы сопоставить одно с другим и выстроить в линию имена Эрлиха, Варбурга и Шелленберга. Распря между гестапо и шестым управлением РСХА, занятым агентурной разведкой, не секрет для профессионала. Кнохен, вероятно, держит руку Мюллера из гестапо, а Варбург, как я и предполагал, человек Шелленберга.

– В любом случае прогадывает Стивенс, – говорю я, подводя итог.

– Может статься, если…

– Есть выход?

– Дайте мне Люка!

– Я помню об этом, Шарль. Но его нельзя будет брать!

– Он пойдет на перевербовку?… Подумайте хорошенько, Стивенс. Ошибиться нам нельзя. Он кадровый?

– По-моему, да… До меня он вел резидентуру. Тот, кто был во главе дела, оказался не на месте. В Лондоне пришли к выводу, что он паникер, и при первом удобном случае перетащили через Ла-Манш. Люк около полугода работал один и замкнул на себя все связи. Потом меня забрали из Рабата и сунули сюда… Должен заметить, что я не плясал от радости. Мне и в Рабате хватало хлопот, присматривая за тамошними французами.

– Бог с ним, с Рабатом! Так что же Люк?

– Вам известно: я три месяца в Париже. Люк, по существу, стоит у руля. Формально дело веду я, но фактически все сосредоточено в его руках. Считалось, что так должно сохраниться, пока Птижан не наберется местного опыта… Что я скажу о Люке? Он волевой человек и мужественный. И у него ледяная голова.

– Расчетлив?

– Не в этом смысле. Он не из тех, кто теряет сон при появлении опасности… Но Люк – человек… и в чем-то, наверное, слаб.

– В чем? Именно это я и хочу услышать от вас.

– Он жизнелюб, – говорю я, подумав. – Он любит общество, музыку и хорошую выпивку. Помните – я засветился, а Люк торчал в кафе как ни в чем не бывало?… Вот вам ключ, Шарль!

Дождь все идет, мелкий, пришептывающий. Эрлих горбится в кресле. Ему совсем нехорошо. На скулах проступают темные пятна; мешки под глазами набрякли. Рука под рубашкой прижата к животу.

– Ключ, – говорит Эрлих задумчиво. – Ах, как гладко у вас выходит, Стивене!… Чем больше я слушаю вас, тем больше восхищаюсь: всякий раз оказывается, что какая-нибудь мелочишка припасена вами про черный день… Портфель, например! О нем вы, конечно, забыли упомянуть в отчете. Скверная память, а?

– Нё понимаю.

– Показать запись разговора с «Лампионом»?

– Ах вот вы о чем!

– Стивенс! Я не раз и не два ставил себя на ваше место. Я задавал вопрос: как бы повел себя Эрлих в камере английской тюрьмы! Возможно, мои поступки были бы адекватны вашим… Я не сторонник спешки и крайних мер, хотя, разумеется, и не альтруист. Поэтому давайте условимся: ваше молчание в первые дни понятно и оправдано мною, но больше не соблазняйтесь возможностью утаить хотя бы пфенниг от компаньона… Что было в портфеле и откуда Люк его забрал?

– Инструкция Лондона, – говорю я неохотно. – И еще – деньги. Сорок две тысячи франков и семь тысяч триста шведских крон.

– Где они хранились?

– В банке.

Абонированный сейф в качестве хранилища конспиративных документов – личная идея Птижана, его собственность, и я дарю ее Эрлиху, будучи уверенным, что никто и никогда не воспользуется сейфом вторично. Разведка – сплошный парадокс; действующий по шаблону проваливается так быстро, что порой не успевает сообразить, как его выследили и посадили в комнату с решетками.

– Почему вы молчали?… – начинает Эрлих и останавливается, невежливо перебитый Огюстом Птижаном.

– Как раз потому, Шарль! Я был уверен, что слухачи сидят на Центральной и пишут. Следовательно, имя Анри Маршана должно было стать известно вам в тот же вечер. Люк, как вы помните, сменил документы и квартиру, но для банка он должен был остаться Маршаном – на это имя я дал ему доверенность. Теперь прикиньте: я называю банк, вы устраиваете засаду, берете Люка, и комбинация, продуманная нами в семейном, так сказать, кругу, развивается уже без моего участия. Покажите мне любителей падать за борт, и я соглашусь, что был не прав.

Я говорю и в то же время не перестаю думать о Варбурге. Как Юлий Цезарь, если верить слухам, мог одновременно читать, писать и сплетничать с патрициями о проделках римских бонвиванов. В наши дни он недурно зарабатывал бы, выступая в цирке. Огюсту Птижану до него далеко, но маленьким искусством – говоря об одном, размышлять на иную тему он овладел еще в школе. Не в средней, конечно, а в той, чей адрес не числится в справочных книжках и где круг предметов, пожалуй, пошире университетского. Дилетантизм в нашем деле так же вреден, как и узкая специализация.

Я немного разочарован: о Шелленберге Эрлих упомянул как бы вскользь, уйдя от него к Люку. Признаться, я полагал, что рано или поздно мы опять коснемся Шелленберга и Варбурга, этого невидимки, укрывшегося на вершине гестаповской пирамиды и упорно уклоняющегося от личной встречи, но… но Эрлих углубился в себя, и живой глаз его отсутствующе недвижим под толстой линзой очков.

Молчу и я, думая о Варбурге… Бригаденфюрер перестраховывается, заслоняясь от Кнохена и Мюллера Вальтером Шелленбергом. Плюс это или минус для Огюста Птижана? Люк уже действует, и поздно менять что-либо в маленьком экспромте, приготовленном нами. Вообще, как известно, лучше всего экспромты удаются, если их – долго и тщательно готовить.

– Стивенс, – очень тихо говорит Эрлих. – Шелленберг потребовал отчета о результатах. Самое позднее – шестнадцатое. Больше я не скажу ни слова, но это вы должны запомнить. Шестнадцатое – крайний срок!

Я достаю пачку «Житана». Последнюю – запасы Эрлиха подошли к концу. Ногтем надрезаю бандероль. За двое суток я кое-как научился орудовать одной рукой. Пианиста из меня не выйдет, но разве мало профессий, когда человек не чувствует себя беспомощным и без пальцев на левой.

– Я поеду, – говорит Эрлих и встает. Плащ его высох.

Штурмбаннфюрер расправляет дождевик и так и замирает с плащом на весу, ибо телефон на тумбочке оживает и издает пронзительный звон, утроенный тишиной. Игнорируя предостерегающий жест Эрлиха, я беру трубку… Ну вот и экспромт!

– Алло!

– Птижан? – Голос Люка…

– Да, да, – говорю я.

Эрлих делает шаг, но я, уткнувшись в микрофон подбородком и сделав огромные глаза, шепчу: «Это Маршан».

– Огюст, – рокочет в трубке. – Это ты?

Я пялюсь на штурмбаннфюрера, взором испрашивая инструкций.

– Говорите же! – шепчет он и, подойдя ко мне, прижимается ухом к трубке.

– Люк? Как ты нашел меня?

– Случайно. Видел вчера входящим в подъезд.

– Скажите, чтобы перезвонил, – шепчет Эрлих и пальцами впивается мне в локоть. – Пусть перезвонит…

– Алло! Ты слышишь меня? Перезвони через пяток минут… Тут…

– Дама? Мембрана трещит от смешка Люка. – Узнаю старину Огюста! Ладно. Пока…

Щелчок, Отбой… Эрлих трет лоб.

– Непостижимо!

– Что? – спрашиваю я.

– Потом… – невпопад говорит Эрлих и берется за телефон. – Гестапо! Дежурный? Срочно соединитесь с Центральной: пусть установят, откуда будут вызывать Центр – шестнадцать- два -один. Повторите!… Пошлите туда машину и двоих из девятой комнаты, надо сесть абоненту на хвост. Все!

– Что будем делать? – спрашиваю я растерянно.

– Откуда Маршан узнал телефон? – вслух соображает Эрлих. – Когда он вас видел?

– Вчера…

– Где вы вылезли из машины?

– Разумеется, за углом.

– Почему же он не подошел? Почему?

– Спросите что-нибудь попроще.

Скулы Эрлиха напряжены. Плечи выпрямлены… Да, этот человек рожден для действия. Жаль только, что энергия, ум и воля его поставлены на службу самому отвратительному делу за всю тысячелетнюю историю человечества.

– Скажите, чтобы утром он позвонил еще раз. Часов в девять. Сейчас, мол, трудно говорить – у вас гостья, и никак не удается ее выпроводить. Говорите только это, никакой отсебятины.