Последний князь удела(СИ) - "Димыч" - Страница 106

  Несмотря на всю простоту устройства, орудия труда на конной тяге оказались очень трудно подстраиваемыми к конкретным задачам. Выяснилась необходимость мастерить десятки разных агрегатов каждого вида или пытаться создать более-менее универсальные приспособления.

  Например, плугу требовалась возможность регулировки по глубине вспашки и ширине захвата. Для начала и завершения вспашки были необходимы колёса различного радиуса. Попытки построить подходящий под все требования агрегат породили монстра весом за центнер, требующего минимум двух пар лошадей и не сильно превосходившего по производительности деревянную крестьянскую соху. Только цена железа и работы кузнецов, необходимых для изготовления одного мной задуманного плуга, составила двенадцать рублей. Здешний же инструмент для пахоты крестьянин налаживал себе сам, покупая лишь сошник за две копейки с деньгой.

  Пока никакой прямой пользы от моих нововведений не просматривалось, но начатую работу бросать не хотелось. Ровно по тем же причинам, по которым я собирался построить паровую машину.

  В самый разгар весенней распутицы мне привезли от моего царственного брата грамоту, повелевающую немедленно прибыть в Богом спасаемый царствующий град Москву. Указ составили в самых категоричных фразах, в путь надлежало пуститься немедленно по его выслушиванию. На документе стояла красная печать, что подчёркивало его особую важность, ведь этот оттиск символизировал собой личную подпись государя.

  Выехав с самой малой свитой, к стенам Скородома мы добрались всего впятером. Остальные наши попутчики застряли на ямских дворах из-за отсутствия свежих лошадей. К приезду в столицу я представлял собой глиняную скульптуру, настолько плотно был покрыт дорожной грязью. Ждан повёл наш отряд в Занеглименье, на Орбат, где находился жалованный мне двор. Тучков уже давно перевёл туда какую-то часть дворни, и теперь у меня в Москве имелись собственные хоромы.

  Не успел я расположиться в новом доме и потребовать себе тёплой воды для мытья, как прибыл дворянин с указанием от боярина Годунова рано спать не ложиться, поскольку вечером правитель пожалует в гости. Началась торопливая суматоха к подготовке визита высокого гостя, уборка и сервировка трапезной палаты. Особых даров я в этот раз с собой не захватил, привезя лишь серебряные самовары для царя и его шурина.

  Сделав эти подарки, я надеялся получить субсидию из казны и помощь государевых литейщиков для постройки паровика. Полагая, что если моё подношение придётся по душе, то и похожее устройство вызовет благоприятное отношение. Ещё один самовар выставили на стол, из него планировалось поить Бориса Фёдоровича травяными настоями. Имелась в комнате модель паровой машины, чтобы так сказать, ковать железо пока горячо.

  Уже прошла полночь, но правитель всё не появлялся. Побывало у нас уже трое посланцев всё с теми же извещениями. Наконец, в третьем ночном часу, во двор въехала многочисленная кавалькада. Я вскочил с лавки, на которой вздремнул одетый, и бросился встречать визитёров на крыльцо.

  На удивление прибыл Борис Фёдорович не один, а с тремя спутниками. Я в лицо знал лишь одного, его дядю - Дмитрия Ивановича. Этот сухонький старичок в свои семьдесят с лишним лет мог проскакать в день двести вёрст, и при этом ещё отдать сотню дельных, и зачастую весьма жёстких, распоряжений. Имея чин царского постельничего, он руководил охраной персоны государя, его семьи и хором. Казалось, что он умеет одновременно находиться в нескольких местах.

  Остальное двое после формального представления оказались новыми членами Боярской Думы - главой Посольского приказа и казначеем Афанасием Ивановичем Власьевым, недавно пожалованным в думные дьяки, и руководителем Разряда, так же думным дьяком, Василием Тихоновичем Аврамовым, именуемым всеми Сапун. Визит в ночи фактического правителя государства, руководителей царской службы безопасности, дипломатического ведомства и генерального штаба навели меня на тревожные мысли.

  Гости прошли в трапезную и сели на пристенную лавку, но соблюдая московские порядки, не сняли верхних шуб и высоких шапок. Мне привыкшему за последнее время к неформальному общению с Борисом Фёдоровичем стало немного не по себе. Я уже подзабыл как правильно себя вести в столичных верхах и суетился под суровым взором Дмитрия Ивановича Годунова. Наконец царёв шурин распахнул шубу и снял верхнюю шапку, оставив на голове скуфейку. Дядя его даже не шелохнулся, видимо не одобряя такую вольность в поведении, но двое дьяков последовали примеру правителя.

  Беседа шла о маловажных делах, я за ней потчевал гостей душистыми отварами. Особых эмоций угощение не вызвало. Продемонстрировал им модель паровой машины, но никакого удивления или заинтересованности не увидел. По крайне мере для боярина и конюшего Годунова, весьма любопытного ко всяким новшествам и диковинкам, сие было совсем не характерно.

  Наконец, после целого часа пустых разговоров, Борис Фёдорович, глядя прямо мне в глаза, произнёс:

  -Литовские и ляшские радные паны грамоту до великого князя и царя всея Русии прислали. Пишут, мол, всем скопом в едином желании утвердясь помогать своему господарю Жигимонту, кралю польскому и свейскому, в достижении мира для его владений, решили, коли прю с ним не окончим до окончания перемирья, выступать всеми полками коронными ему на подмогу. Об том письмом извещают, дабы их нарушителями десятилетнего перемирья не сочли.-

  -А что на переговорах со свеями делается?- заробев, спросил я.

  Отвечал Власьев:

  - Получив от государя новые наказы, послы их свейским чинам сказывали. Те учинили ссылку со стольным градом Стекольной, и, получив оттуда ответ, с переговоров съехали. О перемирье ещё с прежним крулем Иоанном на три года уговаривались, срок ему придёт токмо следующего лета в месяц май. Но следует ожидать, что совокупно с ляхами от сего договора отступятся. Хоть может литва к их урочному времени уговор порвёт. Так что не позднее лета сто четвертого наступит ратная пора. -

  - Сможет ли Жигимонт с войсками выступить? Может на испуг берут? Ну, пугают попусту? - пытался я усомниться в реальности угрозы.

  В этот раз держал речь Сапун Аврамов:

  -Ляшское и литовское коронное войско на волошских рубежах стации емлет. Послухи молвят, де, жалованье им исправно плачено, да ещё и на наймитов осталось, тех ныне в Немцах на службу Жигимонту созывают. Посполитое рушение по весне сбирают, об том уже решено, вроде на турков да волохов идти, а там Бог ведает куда повернут. Да к черкасам грамоты пришли, дабы шли те служить под королёву руку. Свеи же свои полки вовсе не распускали на перемирье, держат оружными, оклад денежный полный дают.-

  -В скором времени призовёт тебя великий князь и царь всея Русии Фёдор Иоаннович пред свои очи, - обратился ко мне Борис Фёдорович.- Об том особое желанье им было сказано. Есть ли тебе чего молвить государю нашему, дабы унять его тревогу лютую?-

  Видимо правитель ждал от меня конкретных советов и прямых слов, вроде тех, что слышал от меня в прошлом. Но сказать было нечего. Как поступить в сложившейся ситуации я не знал, а спросить ни у кого не мог. Так помогавший мне раньше Бакшеев разболелся и остался в Угличе, иных компетентных в военном деле и внешней политике советников у меня не имелось. Собственного мнения у меня тоже не имелось, для него просто не хватало знаний.