Сборник "Чистая фэнтези" - Олди Генри Лайон - Страница 211

Резной стол, чьи ножки краснодеревщик изобразил в виде смешных, перевернутых вверх тормашками кариатид. Клавикорд, инкрустированный слоновой костью. Сверху клавикорд был заставлен фигурками и статуэтками, вазочками и подсвечниками. Это, вне сомнений, делало звук инструмента, и без того тихий от природы, совсем неслышным – но здесь на клавикорде не играли, используя в качестве оригинальной тумбочки.

Кованая этажерка в виде розария.

Ковры с яркими орнаментами.

Джеймс, скажем честно, даже оробел.

– Маэстро сейчас придет. Обождите, пожалуйста.

Молодой человек остался в кабинете один. В небрежно зашторенное окно, выходящее на пустырь, смотрел ранний месяц. Горели свечи в стенных канделябрах. Руинами города, разрушенного злобным маридом, громоздилась мебель. Обилие вещей в довольно тесном помещении не то чтобы подавляло, но наводило легкую оторопь.

Одинокая женщина, думал Джеймс. Еще нестарая. Вдова. С утра до ночи – шпага, пика, кинжал. С ночи до утра – холодная постель. А страсти, надо полагать, кипят. Я сам видел, как они кипят, эти страсти. Муса, небось, до сих пор бока потирает. Мне говорили, без ложной скромности, что я хорош собой. Что, если контракт – лишь повод пригласить меня в поздний час?

Не с Фернаном же ей утешаться?

Или иначе: не с одним же Фернаном?!

Он еще не знал, даст согласие или откажет, если маэстро Вуча предложит ему своеобразную форму оплаты уроков фехтования. В постели будет проще разузнать о рябом наглеце… как говорит маэстро, что сделано, то оплачено…

"Мы, циники…"

Джеймс протянул руку и взял с клавикорда статуэтку из бронзы, высотой примерно в локоть. Мысли еще витали в области интимных отношений, а пальцы безошибочно сомкнулись вокруг цели, которую молодой человек преследовал вот уже несколько дней.

"Мы…"

Он держал в руках Лысого Гения.

Рябое лицо. Хвост волос переброшен через плечо. Залысины на висках. Глубоко утопленные глазки. Орлиный нос. Нервные ноздри. Рот брюзги, щеки любителя пива и жирных закусок. Лицо знакомое, а тело иное – с вислым брюшком, узкими плечами и, главное, с короткими ручками-ножками.

Телом Лысый Гений напоминал евнуха.

Бронза, из которой он был сделан, на ощупь оказалась холодной, как лед, и неприятно шершавой. Легкий запах мускуса защекотал ноздри. Джеймсу показалось, что он держит ядовитую, смертельно опасную жабу зух-зух, чьи выделения заражают смельчака "змеиной чесоткой".

"Надо тайно забрать статуэтку и показать Азиз-бею!"

Идея, едва мелькнув, вступила в единоборство с дворянской честью:

"Это значит: выкрасть? Донести?! Стыдитесь, виконт! Сперва надо выяснить, куда ведут нити, откуда у Вучи Эстевен эта фигурка, кто послужил оригиналом для скульптора…"

– А я говорила тебе, Фернан: он непременно обратит внимание…

В дверях стояла Вуча Эстевен, бесстрастная, как пустыня днем, бледная, как пустыня ночью, и воздух вокруг маэстро закручивался смерчем джинна, восстающего из песка. За ее спиной маячил подмастерье Фернан, кивая в ответ каждому слову дамы.

– Он не просто так пришел, Фернан. Он по твою душу пришел. Что сделано, то оплачено. Не добил ты, добьет он. Баш на баш. Иначе не бывает.

– Иначе не бывает, – сказал незнакомый Джеймсу человек, откидывая ковер и выходя из стенной ниши. Судя по тому, что незнакомец чувствовал себя в кабинете как дома, он был вторым подмастерьем или кем-то из доверенных лиц Вучи.

Вся троица вооружилась бадеками – кинжалами с череном, расположенным под углом к рыбовидному, хитро изогнутому клинку. Самое оно для резни в тесном помещении, подумал Джеймс. Он достал из-за пояса дагу, но рапиру обнажать и не подумал. Размахивать длинномерной рапирой в кабинете? – смерти подобно.

Сейчас для тебя все подобно смерти, поправил кто-то.

Возможно, Лысый Гений.

Взвесив статуэтку на руке, Джеймс отставил ее прочь, хотя очень хотелось сохранить вещественное доказательство. Вместо Гения он взял марронскую танцовщицу. Тоже бронзовая, танцовщица была чуточку длиннее рябого, и вся вытянулась вверх, привстав на цыпочки и сложив руки над головой.

Лодыжки танцовщицы чудесно легли в ладонь.

К счастью, марроны любят упитанных девиц – из плясуньи вышла замечательная дубинка.

– Еще не прошло недели, – заметил второй, незнакомый подмастерье. – Фернан, мы его подрежем, скрутим – и ты закончишь начатое. Вот, я прихватил твою шпагу. Чего добру зря пропадать? Куда тебе назначено?

– В бок, – ответил Фернан.

Они говорили так, словно Джеймс уже лежал на полу.

Желтый месяц сунулся между штор. Синяя ночь спустилась на кабинет, гася свечи. Руинами возвышалась мебель, вспоминая лучшие времена. Еле слышно пел клавикорд, играя сонату пустыни. Стены превратились в барханы, и у барханов были человеческие профили.

Шуршал песок, оживляя мертвые черты.

Звенел, вибрируя, Лысый Гений.

Лица – одно женское и два мужских – начали искажаться. Волосы на висках отступили назад, открывая блестящие залысины. Сзади волосы образовали длинные хвосты. Хвосты шевелились невпопад, лоснясь в свете месяца – густом, липком, как взбитый желток. Рябины испятнали щеки. Больше всего изменения коснулись юного Фернана, в котором Джеймс лишь сейчас, окончательно и бесповоротно, узнал цель своих поисков – наглеца с улицы Малых Чеканщиков.

У Вучи Эстевен и второго подмастерья дело не зашло так далеко – сквозь проказу Лысого Гения смутно виднелись прежние лица, то выходя на первый план, то вновь отступая в глубину.

Это было еще страшнее.

Самое страшное – то, что никак и ничем не объясняется.

Я – глупец, понял Джеймс. Я – безнадежный глупец, возомнивший себя спасителем Бадандена. Что сделано, то оплачено. Сейчас меня убьют, закопают под тутовником, а потом скажут, что со вчерашнего дня больше не видели. Приезжий забияка после неудачной дуэли бродил по фехтовальным залам, зашел в зал покойного маэстро Бернарда, сунулся учить чужих учеников (Муса подтвердит!) – и, с треском провалившись в качестве наставника, убрел восвояси.

Да, ваша честь.

И больше никогда здесь не появлялся.

Все дни, начиная с дурацкого конфликта в лавке Мустафы и заканчивая сегодняшним визитом на ночь глядя, встали перед ним, как строй воинов. И воины эти тыкали в Джеймса Ривердейла не копьями, но пальцами:

"Глупец!"

Презрение к себе плавилось в горне души, мало-помалу превращаясь в обоюдоострый клинок. Так, должно быть, взрослеют. Бросают примерять чужие маски, воображая себя то идеалистом, то циником, то героем – и начинают делать дело, которое знаешь.

Что знал и умел Джеймс Ривердейл?

Джеймс Ривердейл умел драться.

Но если раньше, подобно ребенку, не ведающему о последствиях своих шалостей, он играл в войну, выигрывая и проигрывая, то сейчас он впервые увидел жизнь и смерть, как они есть.

Рябое лицо смерти.

И жизнь, танцующую с поднятыми к небу руками.

Держа дагу в левой, для правой он выбрал танцовщицу.

CAPUT VII

в котором рассказываются удивительные историио битвах и сражениях, путешествиях и приключениях, чудесах и диковинах, а расстояние от первых до вторых – несколько часов бега верблюдицы

Кабинет наполнился лязгом, звоном, вскриками и рычанием, не свойственным для человеческого горла. Это рычал Джеймс. В тесноте, равнодушной и смертоносной, как топор палача, не осталось места рипостам и парадам, ремизам и уколам с оппозицией; "четверо пьяных идут сквозь лес", "дракон в небе", "разрушение крепости" и "рыбак Гаджа поймал карпа" – исчезло все, что наполняло жизнь Джеймса Ривердейла, пока эта жизнь не свернула в синюю ночь под желтым месяцем.

Изменившись – и не обязательно к лучшему.

Однажды ты перестаешь отличать изученное вчера от изученного год назад, забываешь правила, не разбираешься в тонкостях, путаешь мягкое с кислым – и больше не интересуешься, глупо или умно ты выглядишь со стороны, и что скажут зрители.