Сборник "Чистая фэнтези" - Олди Генри Лайон - Страница 159

Старческая болтливость?

Или тонкий намек на осведомленность в «Деле о сгинувших квесторах»?

Гросс оказался чудесным рассказчиком. Следуя его словам, воображение живо дорисовывало картинку: мальчишка-чародей млеет от восторга, находясь рядом с выдающимися людьми современности — мудрец-отец, аристократ-герцог, гений-магистр. Его высочество счастлив вдвойне: он не понимает ничего из заковыристых откровений гения и купается в блаженном непонимании, словно в ароматной ванне. Так бывает: казна, границы, политика, альянсы-мезальянсы, сварливая жена… И вдруг открытие иной жизни, без казны, границ и политики, жизни чужой, недоступной и загадочной. Прикоснуться к чуду — уже счастье. Маг Бруно Клофелинг доволен: здесь, в Цитадели, не надо устраивать ежедневный балаган со столоверченьем и вызовом духов. А Хендрик Високосный, магистр свеженького, еще горячего Ордена Зари, часами излагает умопомрачительные теории, после долгого одиночества радуясь присутствию слушателей, благодарных и отзывчивых.

Трое в Цитадели, не считая юноши Эфраима.

Рыцари Ордена, пустоголовые забияки, уж точно не в счет.

— Магистр… э-э… Хендрик был целиком поглощен исследованиями. Мания особого рода, если угодно. Иногда я думаю, что это он заразил меня своим интересом — такая страстная увлеченность передается окружающим. В происходящем крылась смешная трагичность: Хендрик Високосный создавал теорию омфалосов, которые лежат в основе личностного микрокосма и оказывают решающее влияние на многоцветность внешней оболочки…

— Омфалосы?

Вигилла знала смысл древнего слова. Омфалосами геоманты называли священные места, центры космических вибраций маны, где обычно возводили храмы. Именно поэтому Орден Зари обозначил артефакт, переходящий из рук в руки, как «омфалос», пытаясь тем самым поднять его значение в глазах окружающих. Но гроссмейстер Эфраим, вспоминая покойника-магистра, подразумевал под омфалосами что-то другое, не имеющее касательства к геомантии.

— Этим словом Хендрик… хм-м… Високосный определял скрытую суть человека. Если угодно, ткацкую мастерскую, откуда берут начало все нити тени, имени и духа. Милочка, чародеи с мощным резервом маны, подобные нам, взламывают любое явление, как захватчики ломают тараном ворота крепости. Мы идем снаружи вовнутрь, преодолевая сопротивление каждого защитного рубежа. В этом наша сила-и наша слабость. Семанты, слабые и хрупкие, действуют иначе. Они идут на дно, в сердцевину — в пуповину! — и потом, по ниточкам, связям и значениям, выбираются наружу. Им не разбить наголову заградотряд копейщиков, не разнести ворота в щепки и не прорваться в башню. Но они сразу оказываются в цитадели — в укромном погребе с запасом продовольствия или в нужнике на задворках… В этом их слабость — и их сила. Так вот, магистр… э-э… ну, короче, магистр утверждал, что видит омфалос человека, пуповину личности, как каморку с тремя старушечками-ткачихами. И нити у этих ткачих двух цветов: черного и белого. Дальше начинается сугубая теория, и я не хочу мучить вас умствованиями давно минувших дней.

— Вы говорили о смешной трагичности…

— А разве это не трагикомедия? Хендрик Високосный с наслаждением теоретизировал, а Губерт Внезапный с еще большим наслаждением бурно воплощал теорию в реальность. Так, как это в силах сделать взбалмошный, порывистый, простоватый, но искренний вельможа. Орден Зари, черно-белые рыцари, забавные турниры — позже, после смерти герцога, они трансформировались в не менее забавные квесты… Двуцветность чистых начал обернулась двуцветностью плащей, идеалы — игрой в войну; омфалосы, зерна личности, воплотились в нелепом Пупе Земли. Возможно, предвиденье этого и привело… м-м… магистра к роковому шагу с балкона. Хотя я полагаю, что Хендрику помогли сойти вниз, за перила. Есть много коварных способов, а семанты — самые слабые маги на свете, они не умеют сопротивляться или упреждать.

— Вы думаете, смерть магистра — результат покушения?

Кто мог желать смерти безобидному теоретику? Зная, что этим навлечет на себя гнев и месть всесильного герцога…

— Кто? Например, герцогиня. Флора д'Эстремьер не остановилась бы перед убийством, если бы это несло выгоду. Нанять умелого кобника-аконита, заказать отраву, от которой у человека, стоящего у перил балкона, возникнет, скажем, тошнота и непреодолимое желание наклониться вперед, облегчая желудок… Я не мастер ядов, но при наличии досуга и желания без особого труда подобрал бы соответствующие компоненты.

Прежде чем допить кубок и отправиться спать, гроссмейстер Эфраим сказал странную вещь. Во всяком случае, Анри не уловила связи между повестью об омфалических теориях и финальной репликой некроманта:

— Эти события, милочка, и привели к тому, что я заинтересовался некромальным родовспоможением. Да, в судьбе случаются удивительные казусы. Хендрик Високосный падает с балкона, сам или при помощи доброжелателей, а юный Фрося ломает семейную традицию, поступая на факультет некромантуры университета в Патрихе. Извините, я совсем заговорил вас. Покойной ночи!

— Покойной ночи, ваше чернокнижие!

SPATIUM XVII. СОН В ОСЕННЮЮ НОЧЬ, или ЧУЖАЯ ДУША В ПОТЕМКАХ

…ты спишь.

Ты стоишь у перил балкона, высоко-высоко над землей, глядя в небо. На тебе старомодный мужской костюм: камзол подбит ватой, стеганые штаны до середины бедра, чулки, туфли с длинными носами, берет, плащ… Плащ очень длинный, из плотной ткани в черно-белую клетку. Он похож на игральную доску для «крультанга», раскрытую перед началом партии, когда фигуры еще спят в братском ящичке, а игроки мысленно шлют друг другу пожелания скверных гамбитов и безнадежных эндшпилей.

Ты опускаешь взгляд.

Внизу, на плитах двора, стоит Конрад фон Шмуц. Он разодет, как вельможа прошлого века, вооружен церемониальной шпажкой, с которой уже снился тебе однажды, в венчальном храме. Слегка навеселе, барон машет рукой, приветствуя или приглашая спуститься, и вдруг меняется в лице: узкий длинный лик обрамляют льняные локоны, завитые на концах. Меняется и имя, вернее, сперва изменения претерпевает титул: не его светлость, но его высочество, не барон, но герцог.

Ты, Хендрик Високосный, смотришь сверху вниз на Губерта Внезапного, и ничему не удивляешься. Это просто в Чурихе добились успеха, и у ваших теней отросли двойники — тень давно умершего магистра, тень давно умершего герцога, пятого из рода д'Эстремьеров. Ваши имена отбросили в прошлое тени, узкие, как боевые клинки, глубоко проникнув в плоть имен чужих. Такая путаница бывает, особенно во сне. Во сне случается всякое. Утонув в трясине видений, можно оказаться кем угодно, особенно если старый некромант перед сном наболтал сорок бочек каторжан и воспаленный рассудок трансформирует повесть Фроси в череду образов — вещих, лживых и нейтральных.

Сон-оборотень, сон-пифия.

Слишком яркий, слишком пронзительный.

К твоему сердцу привязана струна. Суровая, беспощадная, сделанная из ядовитого серебра. Тебя подташнивает от ее запаха. Кто-то далекий, смеясь хриплым смехом злой колдуньи, вертит колок лютни, натягивая струну все туже, повышая звук до визга, вынимая сердце из груди, заставляя наклоняться вперед, над перилами, через перила — сперва в небо, а потом и в землю.

Жужжит у виска ленивая муха-надоеда. Жужжанье вплетается в сон, погружая в стылые воды глубже, еще глубже… воды обнимают тебя до самой души. Хор певчих ангелов, выстроившись на горбатом мосту заката, вместо гимна «Воспрянь, увядшее светило!» тянет речитатив Труффальда Сновидца из трагедии «Заря»:

В глазах пляшут стеклистые червячки. Это актеры: они разыгрывают твою жизнь от колыбели до балконных перил. Отец, скромный архивариус, рано ушедшая матушка, книги, свечи, герцог, Майорат, струна под сердцем, плиты под башней. Все? Так мало?! Нет, еще есть «Максимы», недавно переработанные в очередной раз, есть «Большой Завет», который ты отказалась сокращать для публикации, есть черновики и наброски, есть три старушечки-пряхи в тесной каморке, они еще прядут, веретено вертится, вертится…