Запах страха. Коллекция ужаса - Джонс Стивен - Страница 81

Точное факсимиле уличного справочника Ричмонда можно составить, изучив суровые испытания, которыми была наполнена моя жизнь. В одиннадцать лет я ходил в школу, расположенную над магазином доктора Лероя на пересечении Пятой улицы и Брод-стрит, где познавал Овидия, Цицерона и Ксенофонта. В тринадцать я играл в крокет и хоккей с мячом в канавах Четырнадцатой улицы и Тобакко-али. После ссоры с приемным отцом я недолгое время квартировал у его делового партнера Чарльза Эллиса, в доме этого джентльмена на засаженной липами площади, что на южной стороне Франклин-стрит между Первой и Второй улицами.

Ричмонд по-прежнему не отпускает меня, он впился в меня, как пиявка, которая ни за что не оставит свою жертву. Я жил в других местах — в Балтиморе, в Вест-Пойнте, в Южной Каролине, даже в Лондоне, — и все же в Ричмонд стремится моя кровь, увлекая меня за собой, словно животным магнетизмом Месмера.

В 1824 году, когда мне было пятнадцать лет от роду, выдающиеся военные заслуги моего деда по отцовской линии проложили мне дорогу в юношеский стрелковый отряд Моргана, в составе которого я стоял в почетном карауле на ричмондской Кэпитал-сквер во время торжеств по поводу триумфального возвращения маркиза Лафайета. Этот благородный француз у всех на виду пожал мне руку и похвалил моего деда, которого я никогда не видел, героя войны, чей сын был моим трусливым отцом, мерзавцем, бросившим мою мать.

Я полагаю, что все это делает мой мандат ричмондца достаточно убедительным. Этот город и я друг у друга в кармане. Если я исповедуюсь на этих страницах, перед вами предстанет исповедь не только моей души, но и черной души Ричмонда.

Прошлым летом, будучи двадцати шести лет от роду, не в состоянии обеспечить свои жизненные потребности пером и чернильницей, я устроился на кирпичный завод на Вест-файетт-стрит в Балтиморе, принадлежащий фирме «Мерримен энд Янг» (правда, ни один из партнеров не отличался таким уж веселым нравом, и совершенно точно никто из них не был молод). [49]В безнадзорные часы на кирпичном заводе, когда мои работодатели были уверены, что я занят делом важным и неотложным — перекладыванием с места на место кирпичей, я не спеша сочинил несколько стихотворений, которые мистер Томас Уиллис из Ричмонда посчитал достойными публикации в «Сазерн литерари мессенджер». Возьму на себя смелость добавить, что труды мои имели более чем скромный успех. В октябре прошлого года я вернулся в Ричмонд и занял новое для себя место главного рецензента, корректора и неофициального редактора того же «Сазерн литерари мессенджер». Я снял квартиру в пансионе миссис Яррингтон на углу Двенадцатой и Бэнк-стрит. Это здание смотрит на южную сторону Кэпитал-сквер. Миссис Яррингтон содержит в высшей степени скромный пансион, в котором спиртные напитки категорически запрещены. Сняв у нее квартиру, я был вынужден отказаться от знакомства со всеми своими собутыльниками.

И теперь появляется Автомат. Утром предыдущего вторника, 15 декабря 1835 года, я, сидя за редакторским столом, наполнял свою чернильницу, готовясь к новой сокрушительной атаке на варварские эскадроны, когда ко мне подошел мистер Уайт со свежим выпуском «Ричмонд энквайерер». Ткнув указательным пальцем в раздел новостей, он осведомился:

— Что ты об этом думаешь, Эдди?

В нижнем углу самой левой колонки первой страницы я разглядел крошечное объявление:

ПАНОРАМА «БОЛЬШОЙ МОСКОВСКИЙ ПОЖАР» МЕЛЬЦЕЛЯ и пр.

Выставка в городском музее.

Демонстрация каждый вечер.

Двери музея открыты до 18:45.

Выставка закрывается ровно в 19:30.

И так далее.

— Думаю, об этом можно будет дать пару строчек агатом, [50]Эдди, — сказал Уайт. — Сегодня вечером седлай кобылу Шенка и поезжай в музей, посмотри, что там и как.

Ричмондский музей находится на пересечении Восемнадцатой улицы и Франклин-стрит. В тот вечер я прибыл туда ровно без четверти семь. Вход стоил пятьдесят центов — ровно одну двадцатую моего недельного жалования в «Мессенджер». Пришлось позволить себе это излишество.

Музей освещался газом, поэтому в залах было довольно светло. Большая часть выставки была отведена истории Ричмонда, в особенности суровым испытаниям, которым подвергся город во время двух британских войн. Истрепанный головной убор из индюшиных перьев под стеклянным колпаком символизировал высокоразвитую цивилизацию коренных обитателей Вирджинии. Также на выставке присутствовали экспонаты из Европы, Китая и с невольничьего берега Дагомеи.

Однако первым делом меня привлекла серия картин и диорам, изготовленных неким Иоганном Непомуком Мельцелем из Вены, который совершал турне по Америке. Эти работы изображали кровавые события сентября 1812 года, когда столицу России предали огню, дабы помешать наступающим легионам Бонапарта захватить ее. Своеобразная архитектура Москвы, храм Василия Блаженного и прочие достопримечательности были скрупулезно воспроизведены в миниатюре.

Передние ряды в зрительном зале музея были отданы детям и их кормилицам, хотя я, как ни старался, не смог понять, каким образом орды Бонапарта могли заинтересовать грудных малышей. Я занял место в стороне от них, в третьем ряду. Задняя стена зала была покрыта белым и гладким, как лист бумаги, полотном.

Из-за бархатного бордового занавеса выступил профессор Мельцель. Он с поклоном представился собранию и поведал о своих заслугах. Разговаривая с сильным тевтонским акцентом, он назвал себя изобретателем метронома и пангармоникона [51]и заверил зрителей, что является учителем Бетховена. Когда один из помощников профессора включил волшебный фонарь, почувствовался запах новомодного топлива — керосина. Газовые фонари были погашены, и начались чудеса этого вечера.

Аудитория ахнула в изумлении и ужасе, когда в один миг зал охватило пламя. Потом внезапно крики превратились в аплодисменты, когда стало понятно, что это всего лишь иллюзия. Какими-то трюками с проекцией профессор увеличил до гигантских размеров пламя одной свечи и спроецировал его на белый экран перед зрительскими рядами. Последующими эффектами он добился того, что стало казаться, будто огонь горит внутри миниатюрных домиков диорамы Мельцеля, а не за ними… Уменьшенную Москву как будто действительно охватил пожар. Я предположил, что для создания этой иллюзии использовались зеркала: огонь по природе своей несимметричен, а я сразу обратил внимание на то, что определенная асимметрия с левой стороны экрана повторялась в зеркальном отражении с правой стороны от нас.

В темноте раздалось: «Бум! Бум!» Невидимый боевой барабан начал отбивать скорбный ритм. (Зайдя в музей, в фойе я заметил мальчика с тамтамом.) Зазвенели невидимые колокола. (В фойе я видел и второго мальчика.) Под размеренный звон набата в миниатюрной Москве как из-под земли появись ряды гомункулов, которые двинулись маршем по горящим улицам города. Все они были облачены в синие мундиры армии Бонапарта. Эти солдаты, увидел я, являлись всего лишь искусно изготовленными куклами: армия автоматов, если хотите, при помощи пружин и рычагов отправленная ходить строем по диораме. Еще несколько гомункулов, одетых крестьянами, появились из домов и попытались бежать. Ближайший к ним ряд солдат поднял крошечные мушкеты и открыл огонь. Раздался резкий громкий хлопок, не совсем совпавший с моментом выстрела (наверняка из-за нерадивости мальчика-барабанщика в фойе). Кукольные крестьяне пали. Московские дома за ними обрушились и были поглощены огнем.

В освещенном пламенем пожара зале аудитория рукоплескала этим смертям… Ибо трагедия одного города для другого города является развлечением. Сидевший слева от меня мужчина в жилете толкнул меня локтем.

— Это еще не самое интересное, — сообщил он. — Я пришел только ради того, чтобы увидеть вторую часть. Мельцель привез своего Шахматиста.

Мой сосед произнес это так, что стало понятно, какие слова его голос выделил жирным шрифтом: ШАХМАТИСТ МЕЛЬЦЕЛЯ. Я понимающе кивнул.