Запах страха. Коллекция ужаса - Джонс Стивен - Страница 79

Крыша скрипнула. «Будь умной», — услышала я голос отца. Откинув покрывало на стене в глубине хижины, я спустилась вниз с ножом и топором. С собой я захватила ведро воды. Оставив их в погребе, я бросилась обратно, чтобы снести вниз остальные инструменты, но не успела я подняться по наклонному ходу, как крыша с грохотом обвалилась. Рухнувшая в хижину масса земли и снега сбила меня с ног, и я покатилась обратно. В самом низу я ударилась головой обо что-то твердое.

Какую-то секунду у меня перед глазами плясали разноцветные пятна, потом зрение восстановилось и я увидела, что вход в погреб почти полностью завален обломками балок, землей и снегом. В нос мне ударила пыль, и я закашляла. Но, когда пыль осела, я увидела в завале дыру, за которой поднималось пламя. Обрушившаяся крыша сбила лампу, и огонь перекинулся на стол. «Огонь высосет воздух из погреба», — подумала я и подползла к завалу. Лопата моя осталась наверху в хижине, поэтому забрасывать землю в дыру мне пришлось руками. Чем меньше становилось отверстие, тем сильнее разгоралось пламя. Дым сочился в погреб. Отчаяние придало мне силы, и я наконец забила дыру землей окончательно. Окруженная темнотой, я спустилась в погреб, села и попыталась успокоиться. Дыхание мое отдавалось эхом. Меня трясло.

Проснулась я от голода. Определить, как долго я проспала, было невозможно. Я поняла, что лежу на куче картошки, и почувствовала, как болит спина. Крыша погреба, который имел примерно пять футов в ширину и столько же в высоту, была укреплена бревнами, чтобы земля не проседала. Здесь пахло сыростью и чем-то похожим на прелые листья. Темнота стояла полная. Ощущение голода не покидало меня. Папа когда-то говорил, что сырая морковь вредна для пищеварения. Но кроме нее у меня были только картошка и тыква, поэтому, дождавшись, когда терпеть голод стало совсем невмоготу, я на ощупь нашла морковь и откусила кусок. Она была такая твердая, что у меня заболели зубы. Яблоки я есть не стала, потому что они были мягкими и червивыми, и я подумала, что от них у меня заболит живот. Все еще дрожа, я жевала, пока кусок моркови не превратился у меня во рту в кашу, и только тогда проглотила. Я долго грызла морковь, надеясь, что мне не станет плохо.

Я попыталась считать секунды, но в спертом воздухе мой мозг соображал плохо. Я могла лишь предположить, что снаружи сейчас день. Мне нужно было облегчиться, но я приказала себе терпеть. Наконец я подползла к завалу из снега и земли, собираясь выкопать ход, и услышала шум с другой стороны. В том месте, где раньше была дыра, земля начала шевелиться. Внутри у меня все сжалось, я попятилась назад.

И сразу же я увидела пятно света. В образовавшееся отверстие просунулась морда, вся в страшных ожогах и шрамах. Существо зарычало. Отверстие расширилось, и морда просунулась дальше. Теперь уже была видна вся голова с прижатыми ушами. Я взяла подвернувшуюся под руку картофелину и изо всех сил швырнула в него. Она попала прямо в нос. Я бросила вторую картофелину и услышала глухое рычание. Существо рыло когтями землю, расширяя отверстие, и вытягивало шею; тогда я схватила ведро и выплеснула на него воду. Это не подействовало. Глаза существа загорелись. Я с размаху ударила его пустым ведром по голове, но оно уже наполовину протиснулось внутрь. Ручка ведра сломалась. Передние лапы существа были уже почти свободны. Я взялась за топор, но места для замаха не было, поэтому я просто стала с силой тыкать им в эту морду. Не обращая внимания на мои удары, существо продолжало надвигаться на меня, а потом вдруг взвизгнуло.

Оно повернуло голову и посмотрело сумасшедшими глазами куда-то назад. Визг превратился в дикий вой. Существо изогнулось и щелкнуло зубами, кусая что-то. От резкого движения дыра в завале расширилась, позволив ему развернуться. Темноту прорезал луч света. Я услышала шум, как будто кто-то тряс коробку с семенами. Существо продолжало крутиться, и я увидела змею. Впившись зубами в ляжку существа, она трясла хвостом. Наверное, змея упала вместе с обрушившейся крышей. Тепло пожара разбудило ее. Существо извивалось и визжало, но клыки змеи прочно засели в его теле. Когда яд начал действовать, существо пошатнулось. Тяжело дыша, оно встрепенулось, как будто понимало, что умирает и должно сосредоточиться на незаконченном деле, и шагнуло в мою сторону. Оно открыло пасть, собираясь меня укусить, но я сунула рукоятку топора между его челюстями и навалилась на нее всем весом, проталкивая ее в горло.

Существо, задыхаясь, начало биться, но я не отпускала топор и продолжала давить, чувствуя его дрожь, которая передавалась по рукоятке топора. Из пасти существа пошла пена; не имея возможности сомкнуть челюсти, оно задрожало, упало, забилось и через какое-то время затихло. И только после этого змея перестала греметь. Она извлекла из существа острые зубы и опустилась на землю рядом с ним. Папа говорил, что сразу после укуса змея безвредна. Но я не верила папе. Когда она поползла через погреб, я прижалась к стене, чтобы быть от нее подальше. Змея забралась в кучу тыкв.

Я бочком обошла тушу, опасаясь, что в любое мгновение существо может ожить. Холодный воздух показался мне сладким. Понимая, что здесь могут быть и другие змеи, я осмотрела засыпанные землей и снегом развалины. Надо мной сгущались тучи. Думая о том, что нужно найти укрытие, прежде чем разразится новая снежная буря, я заметила, что потолочные балки перед очагом упали под углом, образовав что-то вроде навеса. Я нашла шкуру, которую папа и Дэниел сняли с подстреленного существа, и закрепила ее под провалом в потолке. Потом сняла обгоревшее покрывало, заслонявшее вход в погреб, и закрыла им другую дыру между балками. Я нашла еще несколько одеял и тоже пустила их в дело.

Но дыры все равно оставались, к тому же одеяла пропускали влагу. Поэтому я сжала зубы, спустилась в погреб, нашла нож и сняла шкуру с существа. «Будь ты проклято», — сказала я, орудуя ножом. Шкурой я затянула одну из дырок. Потом освежевала существо, разбившее окно, и его шкуру тоже растянула между балками. Я решила, что потом сниму шкуру и с того существа, которое отравила, но уже снова повалил снег, и мне нужно было заканчивать строительство убежища. В очаге среди золы еще тлело несколько угольков. Я подложила к ним хворост и дрова и стала дуть, чтобы оживить огонь. У меня уже почти не оставалось дыхания, когда хворост наконец занялся и огонь перекинулся на дрова.

Когда снег пошел гуще, я спустилась в погреб и подняла наверх столько картошки и моркови, сколько могла унести, не забывая наблюдать за кучей тыкв. Пока картошка готовилась на огне, я откусила кусок морковки. Папа ошибался, когда говорил, что от сырой моркови болит живот. Может быть, папа ошибался во многих вещах. Стемнело, но, несмотря на снег, я в своем убежище чувствовала себя в безопасности. Завтра я планировала укрепить его. Грызя очередную морковку, я смотрела, как картошка шипит на огне, и думала. Думала о папе, о долинах, в которых мы жили до этого, о том, как ему все не нравилось, и нам приходилось перебираться с места на место, не останавливаясь в городах. Я думала о брате и сестре, которые остались лежать в одной из этих долин. Думала о чае с корой, которым папа лечил жар Джудит. Папа всегда говорил нам, какой он умный, но, может быть, о коре он знал меньше, чем думал, и от нее Джудит стало только хуже. Может быть, папа поступил неразумно, когда вместе с Дэниелом бросился в погоню за существом, забравшим Джудит. Может быть, ему нужно было взять себя в руки и остановиться. Тогда осталась бы жива мама, и они с Дэниелом остались бы живы.

Я много думала об этом. Я сижу в маленькой комнатке и слушаю, как за окном грохочут машины. Нелегко вспоминать то, что было восемьдесят восемь лет назад. Вы хотите спросить меня, каково было мне, двенадцатилетней, жить в долине в старые времена, как вы называете их. Для меня это молодые времена, хотя я никогда не была по-настоящему молодой. Улицы, дома, школы и церкви находятся теперь там, где стояла наша ферма, где погибла вся моя семья, где я провела зиму, питаясь морковью, картошкой и кониной. К тыквам я не притронулась. К ним я даже не подходила. Ох, папа! Глупый папа.