Бесценный символ - Хиллард Нерина - Страница 3

Вероятно, это то, к чему он стремился: одного взгляда на Медузу будет достаточно, чтобы вылечить его раз и навсегда.

Не оставляя этой мысли, он достал из кармана замшевый футляр и бросил его на стол перед ней. Краска не успела сойти с ее лица, а она уже шагнула вперед и, задыхаясь, схватила футляр. Ее пальцы слегка дрожали, когда она доставала ожерелье.

Не глядя на него, она спросила:

— Откуда вы его взяли?

— Купил… у человека, которому вы его продали.

Его голос звучал спокойно. Стефани сунула ожерелье обратно в футляр и небрежно положила его на край стола.

— Надеюсь, вы купили его по хорошей цене.

Она снова была уравновешенной, а взгляд ее — непроницаемым. Слабая улыбка играла на ее губах, подбородок был привычно вздернут.

— По превосходной, учитывая то, что оно стоит в три раза больше, чем я заплатил за него.

— Тогда вы заключили выгодную сделку.

— Почему вы его продали, Стефани? И почему Ломаксу?

— Не ваше дело.

Энтони взял футляр и положил обратно в карман, затем сказал:

— Я мог бы спросить у Джеймса.

Что-то промелькнуло в ее глазах, но настолько быстро, что он не успел разобрать, что именно, но выражение ее лица не изменилось, и голос остался спокойным.

— Сейчас он спит. Он спит большую часть дня. И я не хочу, чтобы вы расстраивали его.

— Расстраивал его? Вы хотите сказать, что тайно продали изумруды?

Энтони улыбнулся, пытаясь понять, что она на самом деле думает.

— Он не знает об этом, не так ли?

— Ожерелье принадлежало мне.

Очень мягко Энтони сказал:

— Как и картины, которые раньше висели в холле и коридоре, те, которые вы заменили гравюрами? Как и китайская ваза династии Мин, стоявшая прежде на каминной полке? Как и львы из слоновой кости? Все это принадлежало вам, и вы имели право их продать, Стефани?

Теперь она слегка побледнела, не в силах что-либо вымолвить от возмущения.

Энтони рассмеялся.

— Тем не менее, вы проделали это, не так ли? Харди развелся с вами, не дав вам ни гроша, и вы приползли домой к папочке и всего за несколько лет просадили состояние, которое семья Стерлингов наживала несколько столетий. Но и это вам показалось недостаточным, не правда ли? Вы не могли подождать, пока унаследуете то, что осталось. Вы распродаете все частями еще до того, как Джеймс ляжет в могилу.

Стефани как бы издалека слышала, как он говорил вещи, которые казались еще более уничижительными потому, что он произносил их холодным, лишенным каких-либо эмоций голосом. Она всегда чувствовала себя в его присутствии не в своей тарелке, болезненно осознавая, что ее лоск и уверенная манера себя держать были лишь притворством, за которыми она прятала робость и нерешительность. Он же, напротив, никогда не испытывал внутреннего замешательства, никогда не терял самоуверенности.

Она наблюдала за ним, как он пересекал переполненные гостиные, и видела, что другие представители сильного пола инстинктивно уступали ему дорогу, а женщины глядели ему вслед потому, что он отличался от большинства мужчин, выделялся среди них, как чистокровный жеребец среди мустангов. И несмотря на свою молодость, Стефани тоже осознала это с первого взгляда.

Тогда он внушал ей благоговейный страх, она нервничала и терялась в его присутствии. И сейчас старые чувства нахлынули на нее снова, ей хотелось найти какой-либо темный уголок и спрятаться. Он глядел на нее так, как никогда раньше, вызывая слезы гнева и унижения. Она чувствовала себя так, будто он раздевал и исследовал ее тело и душу, делая свои выводы.

Она знала, что он должен был думать о ней все эти годы, но его сдержанная вежливость во время случайных встреч в прошлом не подготовила ее к такому хладнокровному нападению.

Как он должен был презирать ее!

— Нечего сказать, Стефани? — Его голос был ровным и в то же время безразлично жестоким. — Ни слова в свою защиту? Ни даже попытки опровергнуть обвинение? Это не похоже на вас, милочка. Вы всегда так чудесно разыгрывали удивление и невинное смущение, когда Джеймс дарил вам очередную дорогую безделушку. Но я полагаю, что постепенно играть поднадоело.

Опровергнуть обвинение… С усилием она продолжала смотреть в его полные презрения глаза. У нее еще оставалась гордость, и она с отчаянием цеплялась за нее потому, что не могла позволить ему погубить себя. Ей нечего было сказать в свое оправдание ни тогда, ни теперь. Его неприязнь к ней имела такие глубокие корни, что на нее нельзя было повлиять словами. Привыкнув большую часть своей жизни играть какую-либо роль, Стефани внутренне согласилась на то амплуа, какое он ей предлагал, потому что чувствовала себя слишком истощенной для борьбы.

— Что вы хотите, Энтони? — сдержанно спросила она.

— Я хочу услышать, как вы признаетесь в том, что распродаете вещи Джеймса, не так ли?

— Да.

Она охотно сказала бы что угодно, лишь бы он ушел и оставил ее в покое.

— Он не знает об этом.

Это не был вопрос, но Стефани тем не менее слабо кивнула в ответ. Да, ее отец не знает. У него нет даже мысли о том, как плохи их дела, и она не собирается позволить ему узнать об этом.

— Остались ли у вас еще какие-либо драгоценности или изумруды были последними?

Определенно он был настроен крайне решительно, устало подумала она.

— Последними.

Ей было нетрудно сделать свой голос холодным, она чувствовала, как внутри нее все заледенело.

Он снова рассмеялся. Его насмешливость раздражала.

— Все имеет свой конец. А что дальше? Еще один влюбленный идиот типа Харди?

Стефани повыше подняла подбородок и призвала на помощь все свое умение притворяться.

— Все что ни попадется, — сказала она.

Несколько минут он смотрел па нее, его красивое лицо ничего не выражало, затем он нагнулся и взял со стола пухлую пачку листов.

— Но сначала это, я думаю, — сказал он. — Вы планируете продать записки Джеймса по самой высокой цене, не так ли? Выбросить волкам предмет стремлений всей его жизни и смотреть, как кто-то другой обнаружит наконец распятие Габсбургов…

Словно загипнотизированная его медленными движениями и тихим голосом Стефани взглянула на бумаги, которые содержали заметки, сделанные отцом на протяжении всей жизни. Заметки о священной реликвии, существование которой отрицали большинство историков и археологов, считая мифом. В течение пятидесяти лет те же самые эксперты называли распятие Габсбургов святым Граалем Стерлинга, или чаще безумием Стерлинга.

Он говорил ей об этом всю ее жизнь и искал его всю свою жизнь. В последние годы он называл это просто хобби, вероятно, сбитый с толку бесплодными поисками, но не сдался, и Стефани знала это. Копаясь в книгах, журналах, дневниках, исследуя карты, без конца размышляя и сопоставляя вместе крошечные кусочки информации, которые он считал достоверными, он собрал впечатляющий материал, относящийся к этому периоду.

Подумать, что она могла бы продать это! Она была не в состоянии произнести перед ним такую ложь и невольно ответила:

— Нет, я не хочу продавать записки. Я намереваюсь найти распятие.

Энтони засмеялся. Он смеялся так, как если бы сама мысль о том, что Стефани сделает что-либо подобное, была крайне нелепой, и презрение, слышное в смехе, ранило ее больше, чем его слова. И так уже обескураженная поставленной себе самой целью и смущенная отсутствием какого-либо опыта, а теперь еще и испытывая его насмешки, она могла бы отказаться от своего плана. Могла бы, но, взглянув на него, она обнаружила в себе еще более сильную решимость найти реликвию. Для этого у нее теперь были две веские причины: вложить распятие в руки отца до того, как он умрет, и увидеть, как мужчина, стоящий напротив нее, хоть раз в жизни потеряет свою невозмутимую самоуверенность.

— Я рада, что вы находите это таким забавным, — сказала она ледяным тоном. — Надеюсь, что вы все еще будете смеяться, когда заключите со мной сделку, чтобы добавить распятие к вашей великолепной коллекции.