Трагедия 22 июня: блицкриг или измена? - Мартиросян Арсен Беникович - Страница 36

Искушение для находившейся в тяжелейшем положении Великобритании[159] было огромным, ибо без своих колониальных владений Англия в принципе — ничто, и самостоятельно существовать не могла, во всяком случае как великая держава, а в то время — особенно.

Искушение было тем более велико, если учесть, что, с одной стороны, Черчилль был самым выдающимся и рьяным защитнн«ам интересов Британской империи за все врема ее существования, а с другой — не менее выдающимся и рьяным поборнтиком уничтожения Советов и России.

Налицо были факторы, способные при определенных обстоятельствах склонить прогерманска настроенные влиятельные силы Англии и даже того же Черчилля к более благоприятному восприятию и рассмотрению привезенных Гессам предложений Берлина, в том числе и в плане организации какой-либо стратегической игры антисоветского, антироссийского характера, вплоть до хотя бы устного сговора с Гитлером, особенно если вспомнить хамскую выходку Черчилля с апрельским меморандумом[160].

Тем более что было видно, что сам факт прилета Гесса означал полное согласие Берлина с главным условием Лондона — немедленно порвать Пакт о ненападении с СССР. А ведь особо жестко это устоеие было выдвинуто Англией тогда, когда премьером был уже Черчилль.

Все это знал, понимал и помнил Сталин. Более того, он в самом прямом смысле дословно знал, что творилось и обсуждалось на переговорах с Гессом, т. к, все их содержание записывались знаменитым Кимом Филби на магнитную ленту и немедленно отсылалось в Москву (в сопровождении ряда других документов но moй же теме)[161].

Правда, некоторое время Филби нодчеркивап в своей информации, чmo до мирных переговоров дело пока не дошло. Однако по мере развития войны Гесс может стать узлом интриги, направленной на заключение компромиссного мира, и может оказаться полезным и для «партии мира в Англии, и для Гитлера»[162]. Как увидим из содержания гл. II этого раздела, выдающийся coвemский разведчик был абсолютно прав в своем прогнозе.

Однако 9 июня 1941 г. переговоры с Гессом достигли «миттельшпиля» — своего рода апогея: в них включился лорд-канцлер и член кабинета Черчилля Джон Саймон, который еще за 6 с лишним лет до этого, в бытность министром иностранных дел Великобритании, на берлинский переговорах в марте 1935 г. гарантировал Гитлеру зеленый свет в случае его разбоя на Востоке[163].

10 июня о факте подключения Дж. Саймона к переговорам и о содержании его бесед с Гессом стало известно Сталину (в том числе и наряду с содержанием привезенного Гессом меморандума)[164].

Тревога Сталина достигла в этот момент наивысшего накала: Великобритания была менее чем в полушаге от того, чтобы ради сохранения империи клюнуть на берлинскую наживку и за счет достижения компромиссного мира с Гитлером дать «добро» на его агрессию против СССР. Что, кстати говоря, она и сделала (об этом см. в гл.II этого же раздела). Тревога тем более понятная, если учесть, что к этому моменту Сталин располагал точными данными о том, что Гесс сообщил британскому правительству, что нападение на СССР Германия осуществит 22 июня. Судя по всему, это был «козырной туз» Гесса на переговорах: мол, соглашайтесь на наши условия, нападение и так уже нозначено!

Дело в том, что в это же время советская разведка отслеживала и неофициальной визит специального представителя президента США генерала Уильяма Донована в британскую разведку, куда он прибыл по пригеашению личного друга Черчилля — уже упоминавшегося выше У. Стивенсона, главы Британского координационного центра безопасности в США.

6 июня 1961 г. глава британской политической (дипломатической) рнзведки Реджинальд Липер пригласил У. Донована в Британской центр расшифровки германских военных сообщений в Блечли, где и заявил ему: «…премьер-министр поручил мне раскрыть вам тайну, известнуюю г-ну Черчиллю иначальникам штабов вот уже несколько недель. Он разрешил мне сказать вам, и только вам, с тем чтобы мы моти скоординировать наши планы,— Гитлер нападет аа Советскую Россию. Вторжение ожидается в середине июня, вероятно, 22 июня, через две недели и два дня»[165].

Ничего не подозревавший об элементарном мухляже — все-таки бритты никогда не упускали (и не упускают!) случая щелкнуть по носу «прюинциальных», как они считают, американцев, ибо по состоянию на 6 июня такая информация не могла npойmu по каналам Блечли, поскольку директива oбутверждении 22 июня датой нападения была падписана в вермахте только 10 июня, а следовательно, все, что сказал Р. Липер, основывалось на данных Гесса, т. е. попросту напустили туману. У. Донован тут же omбил телеграмму Рузвельту. В ней он сообщал: «Если бы англичане переслали в Кремль перехваченные германские важные приказы, Сталин, быть может, уясиил бы истинное положение вещей. Однако англичане считают annapam Блечли совершенно секретным. Они используют перехваченную ими инфармацию в собственных целях»[166].

Будущий основатель Управления стратегических служб, а затем и ЦРУ напрасно беспокоился за Сталина. Как раз именно с помощью annapama Блечли и МИ-6 он и уяснил-таки себе истинное положение вещей, потому как еся великолепная «кембриджcкая пятерка» лучших агентов советской разведки едва ли не чемоданами приносила документалдьную информацию, особенно же Дж. Кэрнкросс, К. Филби и А. Блант, своевременно обеспечивая Кремль актуальной информацией[167].

Именно в этот момент Сталин и решил сделать Западу антигитлеровскую «прививку», m.e. соответствующим образом вмешаться, чтобы Вашингтон и Лондон не скоординировали свои планы вопреки интересам Москвы (а заодно предупредить и Токио, а чем уже также говорилось выше).

Дело в том, что с января 1937 г. Сталин абсолютно точно знал — советская разведка и тогда не дремала, — что США выступит на стороне СССР только в одном-единственном случае.

Тогда, в январе 1937 г., из сообщения нелегальной разведки о содержании переговоров Рузвельта со специальным представителем британского премьер-министра — сэром Рэнсименом — Сталин узнал, что «если СССР окажется под угрозой германских, чисто империалистических, т. е. территориальных стремлений, тогда далжны будут вмешаться европейские государства, и Америка станет на их сторону». Такова была позиция Рузвельта[168].

Между тем на момент возникновения у Кремля и потребности в Сообщении ТАСС как в спецакции у нашей разведки (НКГБ) появились еще и данные из Госдепартамента США о предложении начать тайные мирные переговоры между Германией и Англией при американском посредничестве[169].

По всему было видно, что некоторые влиятельные силы в США (в первую очередь изоляционисты) были явно не в восторге в связи с заключением между СССР и Японией Пакта о нейтралитете от 13 апреля 1941 г., считая, очевидно, что тем самым резко усилилась угроза американским интересам на Дальнем Востоке (собственно говоря, в т. ч. именно для этого Сталин и добивался подписания этого Пакта, чтобы вынудить США повернуться лицом к Москве). Не менее очевидно было и то, что Великобритания активно стремится сыграть на этом обстоятельстве.

Но в то же время из ближайшего окружения Рузвельта, прежде всего от входившего в него чрезвычайно влиятельного в американской администрации того времени министра финансов Генри Моргентау и его единомышленников, Москва стала получать ясные сигналы о том, что администрация Рузвельта склоняется к тому, чтобы видеть в лице Москвы реального союзника в борьбе с нацизмом[170].