Сияющее Эльдорадо - Хаксли Элизабет - Страница 33

Художники «гейдельбергской школы» изменили взгляд на Австралию и понимание ее. До этого большинство живописцев видели в ней только колонию, которая могла быть интересной или живописной, уродливой, а то и просто пугающей. Она всегда была для них на другой стороне земного шара, какая-то не совсем нормальная, и считалось, что этот континент будет смотреться лучше, если написать деревья как-нибудь по-другому. С появлением новой школы пришло желание жить одной жизнью со страной, понять ее солнце и деревья, небеса и реки; желание, рожденное любовью, а не мрачными страхами, которые заставляли писателей типа Маркуса Кларка [62] изображать континент похожим на парк вокруг замка. Леса им представлялись «мрачными и суровыми», которые, казалось, «душат в своих темных глубинах крик страшного отчаяния…» «В австралийских лесах, — писали они, — листья не опадают. Дикие ветры воют в горных ущельях. С меланхоличных эвкалиптовых деревьев свисает шелестящая белая кора… Огромные серые кенгуру беззвучно скачут по жесткой траве, и раздаются взрывы страшного нечеловеческого смеха кукабарры».

Именно против такого понимания страны восстали художники, жившие в лагере Гейдельберга. Доктор Бернард Смит, автор книги по истории австралийской живописи, предполагал, что они подняли на щит австралийский национализм, воплотив его в образе солнца, как «эмблему надежды, вдохновившей европейского иммигранта». Во всех случаях они стремились передать средствами живописи мощь и очарование страны. В 1889 г. эти художники организовали выставку под названием «Впечатление 9?5», так как большинство их рисунков было сделано на крышках от коробок с сигарами такого размера. Критики встретили выставку обычными надменными и кичливыми нападками, так как им было не под силу найти положительные стороны в любом отступлении от традиционного викторианского стиля. Тем не менее публика раскупила большинство работ. Кондер вскоре вернулся в Англию, а остальные прошли печально известный путь от юношеского горения до успокоения в среднем возрасте.

Том Робертс не сумел, однако, остановить ускользающее мгновение и создал (в течение двух лет) лишь огромное полотно «Открытие первого заседания парламента герцогом Корнвелла и Йорка». В свободное время он ужинал со знатью в здании парламента (то, что это не было откровенным снобизмом, можно понять, припомнив его замечание: «Нельзя продавать свою работу людям, снимающим домики за семь шиллингов и шесть пенсов в неделю, бизнес, мой дорогой, бизнес»).

Артур Стритон, который в дни своей юности стремился так ярко передать «огромное теплое и любящее солнце, освещавшее девушек в прелестных муслиновых платьях, золотые сладкие травы и матерински ласковый дуб», который увидел во взрыве горной породы «великолепный сверкающий триумф белого, оранжевого, кремового и голубого цвета», — этот самый Стритон в шестьдесят лет превратился в оракула с рыцарским званием, живущего в фешенебельном районе Турак, и, по словам критика журнала «Эйдж», стал писать «среди шума и гама рекламы в угоду коммерции». Он прожил до 1943 г.

Может быть, потому, что во времена своей молодости эти художники знали, что они пишут, и любили то, что знали, работы их известны и любимы бесчисленным количеством австралийцев. Это репродукции таких знаменитых картин, как «На поруки», «Побег» и «Стрижка баранов» Томаса Робертса; «Зимний вечер» и «Заблудившийся ребенок» Мак-Кабина и более драматических картин сэра Джона Лонгстарфа и сэра Ганса Гейзена. В одной из более поздних картин Гейзен довел изображение эвкалипта до такого совершенства, что целое поколение австралийцев приходило посмотреть на нее; копии ее можно встретить сейчас повсюду.

Австралийцы удивительно преданы тем художникам и поэтам, которые, отражая в своих произведениях австралийскую легенду, помогали ее создавать. Никто еще пока не занял место таких любимых здесь писателей, как «Банджо» Патерсон[63] и Генри Лоусон. Несмотря на появление большой группы ярких и плодовитых современных поэтов, чьи произведения имеют широкую аудиторию, книги «Банджо» Патерсона пользуются повсюду наибольшим спросом.

Соперничество между Мельбурном и Сиднеем — предмет старых общенациональных шуток.

Сиднейца обычно представляют дерзким, запальчивым, беспечным, нахальным парнем, с кипучей энергией, загоревшим во время уик-эндов на великолепных, но переполненных пляжах, увлекающимся спортом, знающим счет деньгам и целиком американизированным. Он любит делать вид, что презирает мельбурнца, как напыщенное ничтожество, вышедшее из таких привилегированных школ, как Джилонг, Мельбурнская классическая школа и Шотландский колледж. И живут-то эти мельбурнцы практически в морге (традиционной стала в Сиднее шутка о чиновнике, производящем перепись населения, который на вопрос: «Сколько у Вас детей, мадам?» получил ответ: «Двое живых и трое в Мельбурне»). В то же время мельбурнцев представляют как финансистов с каменными сердцами, манипулирующих банковской и торговой системами страны для достижения своих сугубо личных целей — образ, объединяющий в себе Джекиля и Хайда [64].

В то же время мельбурнцы говорят о себе как о трудолюбивых, твердо стоящих на земле, проницательных, быстро продвигающихся по службе людях, на которых можно положиться, патриотах Австралии до мозга костей, сознающих свою гражданскую ответственность перед страной, любящих культуру и цивилизацию. С их точки зрения, жители Сиднея легкомысленны, безвкусны, вульгарны. Они поддерживают правительства, печально известные банкротством, коррупцией и демагогией. Мельбурнцы гордятся своим консерватизмом. Директор одной старой мельбурнской фирмы сказал мне, что их председателю восемьдесят семь лет. При этом девятнадцать держателей акций принадлежат «одной и той же семье, и почти всем им больше шестидесяти; семнадцать из них — женщины».

Мельбурн — город, живущий бурной жизнью, но почти все мельбурнцы, с которыми я встречалась, казалось, говорили шепотом. Отель в Мельбурне был единственный из всех, куда я заезжала, где потребовали плату вперед. Топографически 'большая часть территории города монотонная равнина, по которой вьется река Ярра. О ней жители города скажут вам, что это единственная река в мире, которая течет задом наперед. Воды ее выглядят темно-коричневыми и грязными. Протекает она и через привлекательные пригороды. В саду, спускающемся к реке, принадлежащем Рэю Паркину, который столь волнующе описал свои морские приключения во время войны, я услышала сладкую мелодию птицы-колокольчика (одну из многочисленных птиц отряда воробьиных, питающихся медом), хихиканье кукабарры и песни многих других птиц; цветущие камедные деревья дают здесь приют поссумам, а по пруду время от времени проходит рябь, оставленная утконосом.

Эти образы Мельбурна и Сиднея соответствуют только последнему времени, в прошлом все было как раз наоборот. В 1884 г. англичанин Фрэнсис Адамс[65] был поражен космополитичным обликом Мельбурна, его, как он сказал, «столичным тоном». «Темп жизни у этих людей быстрый, — писал он, — и они не связаны никакими предрассудками». Напротив, «интеллектуальная жизнь» Сиднея не развивается столь быстро — сиднейцы цепляются за прошлое, отбрасываемое в Мельбурне прочь. В Сиднее Адамс был неприятно поражен чрезмерным влиянием английской цивилизации. В Мельбурне же, хотя и чувствовалось влияние Лондона, Нью-Йорка, Парижа, но было и что-то свое собственное. В Сиднее он обнаружил «следы большого пальца руки и большого пальца ноги британского обывателя… Те же унылые одежды, нескладные на женщинах, отвратительные на мужчинах, какие мы видим в Англии. Здесь та же пища, так же объедаются, так же напиваются и в те же часы, как у нас».

Но в дальнейшем эти часы оказались более благоразумными, чем в Мельбурне. В 1915 г. в качестве меры военного времени по всей Австралии был введен закон о закрытии питейных заведений в шесть часов. Хотя впоследствии большинство штатов и отменило его, Виктория и Южная Австралия соблюдали этот закон в течение пятидесяти лет. Природный викторианский консерватизм был подкреплен — во всяком случае существует такое мнение — «бесовским союзом» церквей и пивоваренных заводов, которые обнаружили, что рабочие и служащие, приходящие после рабочего дня с пяти до шести часов пропустить стаканчик, поглощают за этот единственный дозволенный им час больше пива, чем в других штатах за весь вечер. И только в 1966 г. законодательство штата Виктория разрешило своим гражданам покупать спиртные напитки до десяти часов вечера. Вскоре и Мельбурн распрощался с этой традицией.