Агент - Большаков Валерий Петрович - Страница 39

Ближе к центру улицы стали люднее. Народ был возбуждён, собирался ватажками, машины провожал явно враждебными взглядами.

— Газу, Степан, — процедил Кирилл, — газу!

Шоффэр повёл «роллс» быстрее, двигатель загудел, набирая обороты. Пара человек явно пролетарского обличья кинулись машине наперерез, но Гиль знал свой манёвр — визжа, мотор вильнул — за окнами мелькнули вытаращенные глаза и перекошенные рты.

— Остогожнее, товарищ Гиль! — подал голос Ленин.

— Да я и так… — пропыхтел шоффэр, ворочая рулём.

Объехав догоравший трамвай — искорёженный каркас на колёсах, — машина домчалась до Александровского сада. Вспугнув толпу, митинговавшую у Кутафьей башни, «роллс-ройс» прокатился по Троицкому мосту, беспрерывно крякая медным клаксоном.

Ворота Троицкой башни медленно отворились, и мотор влетел под арку, едва освещённую тусклой лампой. Выворотив руль, Гиль направил машину к зданию бывшего Сената, позже использованного Аракчеевым под склад, где он хранил пятьсот тысяч кулей муки, а ныне занятого Советом Народных Комиссаров РСФСР.

— Замечательно уложились, — бодро сказал Ленин, выбираясь из автомобиля, и пожелал Гилю, по обычаю: — Ну пока.

Гомоня и шикая друг на друга, вылезли помятые в дороге комсомольцы. Авинов поймал задумчивый взгляд Ани, хотел было улыбнуться девушке, но та отвернулась. Червячок беспокойства заскрёбся в Кирилле, однако Ильич тут же отвлёк его.

— Товарищ Югковский, — заявил он, — будете со мной.

— Как прикажете, Владимир Ильич.

Ленин не улыбнулся даже, не пошутил насчёт «строевой подготовки», он лишь кивнул, собранный и строгий — Предсовнаркома готовился к решительной схватке.

На третьем этаже, где помещалась ленинская квартира, прибывших встретила Мария Ульянова — скромно одетая женщина с простым лицом, по-старушечьи зачесавшая волосы. Её партийная кличка была — Медведь, хотя с Марией Ильиничной больше соотносилось иное прозвище — Мышь. Или даже так — Мышка.

— Володя! — радостно вскрикнула она. — Ты вернулся!

— Привет, Маняша! Как видишь, жив-здогов!

Не останавливаясь, Ленин проследовал в свой кабинет, воинственно позвав Авинова и Камо:

— За мной, товарищи!

Пройдя коридором, который связывал квартиру с рабочим местом, Ильич ворвался в приёмную. Хрупкая девушка лет двадцати пяти, «умно-внимательная», вскрикнула от испуга — это была секретарь Ленина Володичева.

— Машенция, — пропел Предсовнаркома, — милая антистарушенция…

— Владимир Ильич! — воскликнула «Машенция». — Вот радость-то!

— А уж как я рад! — подмигнул ей Ленин. — Товарищ Югковский, зайдите…

Камо тихо распорядился:

— Прохоров и ты, Ермаков, дежурите у этой двери. Аня и ты, Толя, у того входа…

Авинов шагнул в кабинет вождя и огляделся. В просторном помещении имелось три двери: одна, которую он только что миновал, открывалась в приёмную, другая, прямо напротив стола, вела туда же, а третья, что находилась как бы за спиной Ленина, присевшего к столу, соединяла кабинет с небольшой смежной комнатой — аппаратной. Там располагался верхний кремлёвский коммутатор и постоянно дежурили телеграфисты.

— Тут свегдловский дух, — пробурчал Ильич, брезгливо перебирая бумаги на столе, — тут кожей пахнет… Товарищ Югковский, не могли бы вы попгисутствовать на заседании Совнаркома?

— Мог бы, товарищ Ленин, — удивился Кирилл. — А когда?

— А сейчас! Сейчас они все сюда сбегутся… Побудьте, послушайте, чтоб вам потом зря не пегесказывать… Вы мне будете нужны.

Владимир Ильич зарылся в бумаги и не сразу поднял голову, когда в кабинет вошёл Сталин. Желтоватое, тронутое оспинами лицо наркомнаца дрогнуло, рысьи глаза блеснули, а губы искривились хищной радостью.

— Добрый дэнь, Владимир Ильич! — сказал он, торжествуя.

— Добгый день, Иосиф Виссагионович, — сказал Ленин, торопливо черкая карандашом. — Как поживает наш общий знакомый?

— Нэрвничает!

— Очень хорошо…

Тут в кабинет бочком просунулся высокий худой субъект, в котором Авинов не сразу узнал Дзержинского — бородка и усы ФД были сбриты.

— Феликс Эдмундович явились… — протянул Ильич, усмехаясь. — Не запылились. Это где ж вы пгопадали всё вгемя?

— В Швейцарии… — растерянно ответил председатель ВЧК. — Жену навещал. Побрился вон для конспирации…

— Побгились? Это дело. А я так надеялся, что вы поможете мне здесь! Можно было бы и небгитым.

— Владимир Ильич! — заюлил Дзержинский. — Да кто ж знал, что так всё повернётся? Разумеется, я бы остался, но…

Ленин посмотрел на него исподлобья.

— А мне почему-то показалось, — сухо сказал он, — что вы очень вовгемя ушли. Выждали, не зная, чья возьмёт, и вегнулись, когда опасность вроде как миновала!

— Да, Владимир Ильич!..

Ленин остановил рукою Феликса Эдмундовича и спросил у Сталина:

— Где все? Время не тегпит!

— Собираются, товарищ Лэнин, — ответил наркомнац. — Сбегаются…

— Пгойдёмте в зал, товарищи!

Следом за вождями Авинов переступил порог длинной комнаты — зала заседаний Совнаркома. Там, под старинной люстрой, находились три больших стола, поставленные буквой «П» и покрытые тяжёлым зелёным сукном. Вдоль столов выстроились роскошные кресла, белые с позолотой, с пухлыми сиденьями красного бархата. На камине «с амурами и психеями» висел рукописный плакат: «Курить воспрещается».

У столиков для секретарей хлопотали двое сотрудниц Бонч-Бруевича — в той, что помоложе, Кирилл узнал Марию Володичеву, а женщину постарше звали Анной Кизас. Обе раскладывали листочки для записок, бумаги и карандаши.

Ленин решительно уселся в кресло председателя — простое, с плетёной спинкой. Авинов скромно занял один из стульев для приглашенных.

По-хозяйски развалился за столом Сталин, робко присел Дзержинский. И вот дружною гурьбою повалили наркомы — Чичерин, смахивавший на рассеянного барина, жёлтый, скрюченный Троцкий, вялый Рыков, бабообразный «дезертир» Зиновьев, нечистый Енукидзе — растлитель малолетних девочек; известный своими скандальными театральными похождениями Луначарский, продотрядовец Цюрупа, безжалостно отбиравший хлеб у крестьян — и падавший в голодные обмороки…

Авинов с болезненным любопытством рассматривал этих новых хозяев земли русской. «Интересно, — мелькнуло у него, — они хоть сами ведают, что творят? Доходит ли до них, что революцию они совершили для себя?» Под лихую говорильню о диктатуре пролетариата большевики основали новый правящий класс — должны же они хоть это понимать…

Шумною толпою наркомы рассаживались, приветствуя Ленина — и радостно, и с долей растерянности. Что будет? Что грядёт?..

Ильич не отвечал — склонив лобастую голову, он сосредоточенно писал, быстрым размашистым почерком покрывая листок. Члены Совнаркома замолкли, и лишь тогда, в наступившей вдруг тишине, прозвучал резкий ленинский голос:

— Мартын Янович, доложите обстановку в городе!

Заместитель председателя ВЧК Лацис, бывший «лесной брат», поднялся, косясь на Дзержинского, и спокойно доложил:

— Ситуация под контролем, товарищ Ленин. Несознательных рабочих мы разогнали по домам, провокаторов расстреливали на месте. Для восстановления революционного порядка хватило двух полков ЧК…

— Провокаторов?! — взорвался наркомтруда Шляпников. — Да вы залили улицы кровью рабочих! Это преступно! Это а-мо-раль-но!

Лацис вскинул голову, щёку его дёрнула судорога, оголяя верхний жёлтый клык.

— Для нас нет и не может быть старых устоев морали и «гуманности», выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации «низших классов», — угрожающе и медлительно-пылко заговорил он. — Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная, ибо она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнёта и насилия. Нам всё разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнёта и рабства всех! Жертвы, которых мы требуем, жертвы спасительные, жертвы, устилающие путь к Светлому Царству Труда, Свободы и Правды. Кровь? Пусть кровь, если только ею можно выкрасить в алый цвет серо-бело-чёрный штандарт старого разбойного мира. Ибо только полная, бесповоротная смерть этого мира избавит нас от возрождения старых шакалов, тех шакалов, с которыми мы кончаем, кончаем, миндальничаем и никак не можем кончить раз и навсегда![116]