Корниловец - Большаков Валерий Петрович - Страница 64

2.

Даша расстегнула шинель — на улице было тепло — и обошла штаб со стороны сквера. Часовые узнавали её, и она им милостиво кивала.

Домзак охранялся двумя красноармейцами, этого хватало — толстые стены бывшего винного погреба и стальные двери в заклёпках сообщали тюрьме неприступность Бастилии.

На посту стояли Ванька Шевчук и Борька Кочнев, издали улыбаясь ей. Только что не тявкали да не мели хвостами, как прикормленные собаки. Даша изогнула губы в подобии улыбки и протянула охранникам большой бумажный пакет.

— Тут две бутылки водки, — сказала она, — жареная курица, французская булка и чёрный хлеб, огурчики, варёная картошечка и селёдка.

Часовые глядели на Полынову с преданностью некормленых дворняг. Ваня бережно прижал к сердцу пакет и вопросительно посмотрел на Дашу.

— Мне нужно поговорить с одним заключённым, — спокойно попросила девушка, — с Кириллом Авиновым.

Красноармейцы переглянулись — Борис судорожно сглотнул, предвкушая выпивку. А какой роскошный закусон!

— Только если недолго, — поставил условие Иван.

— Ну конечно, — легко согласилась Даша. — Вы же здесь будете.

Шевчук отложил винтовку в сторону и пропустил Полынову в коридор домзака. Пахло в коридоре, как в нечищеной уборной.

Сунув ключ в замок, Иван открыл дверь камеры и пропустил девушку внутрь.

— Только не запирай, — предупредила она. — Мало ли…

— Само собой! — нетерпеливо уверил девушку Шевчук и быстро удалился — картошечка с селёдочкой ждала его, да под водочку…

Проводив красноармейца глазами, Даша вошла в камеру и огляделась. Деревянный топчан, «застеленный» прелой соломой, мятая миска с присохшими крупинками на табуретке, поганое ведро в углу.

Кирилл стоял у дальней стенки, освещённый пыльным лучом из крошечного окошка — не всякий кот пролезет.

— Здравствуй, Кирилл, — сказала Даша, стараясь, чтобы голос её не дрогнул.

— Привет, Даша, — ответил Авинов.

Он смотрел на неё без удивления, вообще безо всяких эмоций. Она смотрела на него — и что чувствовала? Столько всего находило на душу — и злость, и отчаяние, и нетерпимость, и тоска, и горькое сожаление, и… и… И? И что? Ну же, договаривай? И любовь?..

— Вот, возьми, — сказала она ровным голосом, скидывая шинель. — Прикроешь своё рваньё.

Кирилл нахмурился.

— А ты как же? Март всё-таки…

Чувствовалось, что его самого поражает такой обычный, такой будничный разговор — на пороге темницы.

— Пустяки, тут до штаба десять шагов.

Даша выглянула в коридор и прислушалась.

— Я купила у твоих тюремщиков «свиданку» за водку, — сказала она. — В водке — сильное снотворное. Оно уже должно было подействовать… Если нет, то — вот… — Девушка достала из кармана шестизарядный «кольт». — Не твой любимый «парабеллум», зато и осечки не даст. Пошли.

Авинов пристально посмотрел на неё и кивнул. Набросив на плечи шинель, он шагнул к выходу из камеры. Даша пошагала впереди. Неожиданно остановившись, она оглянулась и сказала:

— Я вышла замуж. За Владика.

Во взгляде Авинова что-то изменилось. Его губы свело судорогой, но он всё же выговорил:

— Поздравляю.

— Спасибо, — усмехнулась Полынова. — Идём.

Когда они оказались снаружи, то оба стража были в отключке — Ваня лежал прямо на земле, свернувшись калачиком, вернее, здоровым калачом, а Борис стоял на коленях, распластавшись по лавке и смешно перекосив рот, с которого сбегала слюна. Готовы.

Авинов поднял «богатырку», [171]упавшую с главы Кочнева, примерил — как раз.

— Уходи, — негромко сказала Даша.

Кирилл посмотрел на неё, будто запечетлевая в памяти, а сам осторожно снял ремень с Шевчука — тот даже не замычал. Быстро застегнув пуговицы шинели, Авинов подпоясался и повесил на плечо винтовку кого-то из красноармейцев.

— Уходи… — повторила девушка, изнемогая и тая надежду на то, что всё это переодевание Кирилл затеял вовсе не для того, чтобы замаскироваться, а ради неё, чтобы задержаться хотя бы на полминутки.

Авинов бросил на Дашу последний взгляд, молвил: «Спасибо тебе. Прощай», — развернулся и ушёл.

Полынова глядела ему вслед, стояла, опустив руки, и больше всего на свете хотела догнать, обнять, охватить этого человека, покрыть поцелуями его лицо, шептать и шептать, задыхаясь: «Люблю, люблю, люблю…»

…Даша продолжала стоять, не двигаясь, глядя в спину уходившему прочь любимому человеку, и только губы её шевелились, выговаривая невысказанное. Однако призыв, слетавший с них, мог слышать только Бог.

Глава 21

«ПАРИЖ КАВКАЗА»

Кирилл шагал по улицам Таганрога, зорко поглядывая по сторонам. Первая продольная улица… Вторая продольная… Седьмой поперечный переулок… Воистину, выражение «ходить вдоль и поперёк» приложимо к этому городу, который Петр I собирался сделать столицей, в буквальном смысле.

Красноармейцев в Таганроге столько скопилось, что глаз уставал от цвета хаки и нашитых красных звёзд. С одной стороны, такое соседство было крайне опасным, а с другой — позволяло Авинову затеряться в толпе. Вот только непонятно, что ж ему дальше-то делать? Пешком топать на юг? Бред сивой лошадки. Раздобыть эту самую лошадку? Где, спрашивается?

Неожиданно Кирилл углядел в гуще народа знакомое лицо. Быть этого не может… Хотя почему? Гражданская война и не на такие выкрутасы способна…

Прямо на Авинова двигался штабс-капитан Томин, авиатор и жизнелюб. Правда, кислое выражение на его лице плохо вязалось с понятием жизнерадостности.

Кирилл заступил дорогу штабс-капитану и сказал:

— Привет!

Пилот вздрогнул, подозрительно всматриваясь в красноармейца с неопрятной бородкой. Рука его неуверенно дёрнулась, готовясь отдать честь, но вовремя замерла.

— Красвоенлёт Томин, — представился авиатор. — С кем имею?..

— Со мной, — грубовато ответил Авинов. — Не узнаёшь? Мы ещё с тобой в Быхов летали и обратно. Ну?..

— Кирилл?! — В лице «красвоенлёта» прорезалась радость. — Откуда?

— Оттуда, — приглушённо ответствовал Авинов. Незаметно осмотревшись, он добавил: — Из домзака, понял? Надеюсь, ты не записался в Красную армию?

— Записали нас! — криво усмехнулся Томин. — Мы со всеми на юг летели, и на тебе — баки протекли! Бензин вниз, ну и мы за ним. Сели под Таганрогом, а тут и «красные». Мы им: «С пролетарским приветом, товарищи! Жаждем-де пополнить воздушный флот Советов!» Вот так вот… Запрягли «Илью» в воловью упряжку да и сволокли на местный аэродром. Второй месяц учу краснопёрых летать и не падать. Военспец, блин горелый! А Змея Горыныча мы потихоньку починяем, бензину выменяли, залили баки…

— Так полетели! — обрадовался Авинов.

— Всё оружие с корабля поснимали… — Томин шарил по лицу Кирилла, стыдясь своей подозрительности, но привычка никому не верить брала своё.

— Да и чёрт с ним!

— И правда…

Авиатор, видимо, приняв какое-то решение, махнул рукой: за мной!

Они двинулись переулками, где им встречались лишь пугливые таганрожцы, пробирались задами да огородами, пока не вышли на обширный пустырь, местами обнесённый изгородью. Это и был аэродром, где из полотняных палаток-ангаров высовывались «Ньюпоры» и «Вуазены». Воздушный корабль Томина со Змеем Горынычем на борту был в единственном числе. Он стоял в сторонке, развёрнутый на юг, словно рвался туда, к остальной стае-эскадре.

Местное начальство, проявляя бдительность, подошло поближе, интересуясь у Авинова:

— Кто таков?

Начальник смотрел на Кирилла с прищуром, лузгая семечки с большим искусством.

— Красвоенлёт Щербаков! — на ходу сымпровизировал Авинов. — Желаю, товарищ комэск, [172]пощупать бомбовоз своими руками, перебрать моторы — вдруг да починить можно?

— Добро! — кивнул комэск и удалился.

Хорошо всё-таки, подумал Кирилл, что отменили дисциплину в армии. Кто бы меня пустил на аэродром Императорского Военного-воздушного флота? А тут — пожалуйста вам!