Московские Сторожевые - Романовская Лариса - Страница 83

— У тебя пятерка под вопросом! — дернула меня Жека. Она сейчас тоже хрипела, но не умышленно, а сигаретно. — Ты куда рвешься, дура?

Я про свои огрехи сама знала. Но та пятерка — то бишь пять лет по Несоответствию — могла быть, а могла и не… Как Старый бумаги в Контору отпишет, да как мы с этим соглашением разберемся. А у Сени-то прямо завтра…

— Ты вдова, тебя отмажут, — это Зинка. Она меня чуть вперед подтолкнула. Привыкла, видимо, на своей милицейской работе к таким показаниям или чему еще. А может, профессиональное сработало: они с Сеней вместе в Ленинграде в ту войну выживали. Это вам не любовь, это на все жизни…

— Я тоже тогда завтра… — прохрипела я.

Все-таки хорошо, что час поздний да мороз довольно звонкий: вокруг мало народу было. Тишина. Переулок пустой, только на перекрестке фары мелькают да на обочине Сенина машина капелькой сигнализации подмигивает.

— Я сам, — отмахнулся Сеня. Ладонью повел по воздуху — будто снег с невидимого стекла счистил, вернул мне голос. — Не надо, я сам.

Я обиду в себе почувствовать не успела, а он добавил сразу же:

— Спасибо.

Вот как хочешь это, так и понимай.

— На метро опоздаешь, — спохватилась Зинка. Меня в спину пихать перестала, а к Сене придвинулась. Зашептала доверительно: — Лучше орхидеи… что она любит у тебя?

Вот он как скажет сейчас: «Розы бело-палевые», — что мне тогда делать?

— Ландыши… — отозвался Сеня таким голосом, будто у него точное время вопрошали.

— Ну так давай, делай. — Зинка разве что снег под фонарем вытаптывать не начала. Честно старалась помочь, за меня мою работу делала. Я бы и сама могла сейчас цветы из ниоткуда вырастить, землю утеплить и один квадратный метр весны развернуть, да только вот… Ну видела я Семенову девочку, там не поможет это.

Сеня тоже видел. Потому и Зинаиду притормозил:

— Не надо. Пока до метро дойду, они…

— Ну дома тогда… У тебя цветет в подъезде что-нибудь?

Глупый вопрос. При определенном раскладе можно и в банке с закисшими бычками букет отрастить — просто по времени это чуть подольше будет.

Старый Зину тоже осадил:

— Всё, девочки, разговоры потом, давайте в машину, времени мало. Афанасий, ключи взял?

Фоня утвердительно бормотнул.

— Завтра мне доложишься… Если что изменится, — это Савва Севастьяныч уже Семену говорил. Тот кивал, следил за тем, как машину с сигнализации снимают. — А за сегодняшнее, Семен, ну сам все знаешь… Завтра же отзвоню в Контору, выражу благодарность за смежную помощь.

Пользы от той благодарности — примерно как от картофельного пара при раке легких. Но иначе нечестно было бы.

Семен плечами пожал:

— Если что… Вы меня в курсе дела оставьте? Если совсем не… или оправдают, то я всегда.

— Естественно, — кивнул Старый. — Сам знаешь, в этой ситуации каждые руки…

Семен знал. Но проговорил другое:

— А интересный у этих мирских расклад сегодня получился. Вроде все выложили, а туз у них в рукаве.

Это он Схимника имел в виду или что иное? Не поняла я, а спросить не смогу.

— Да-а, мой дорогой, — задумался Савва Севастьянович. — Про расклад ты хорошо подумал. Классика жанра в чистом виде. Особенно если эту троицу вспомнить. Я бы даже сказал — тройку.

Голос у Старого сейчас окреп, словно в нем не громкость, но притяжение усилилось. Словно мы намагниченные были.

— Тройка, шестерка, туз, — четко произнес Старый. Будто детскую считалку вспоминал или прозвища новые прилеплял.

— Так семерка же, Савва Севастьянович, — вскинулся было Фоня, тот еще доморощенный пушкинист-любитель.

— Да нет, любезнейший, да нет. Шестерка. Сажайте дам в авто…

Фоня совсем уж по-строевому вытянулся, щелкнул каблуками, сбивая тротуарный снег в складки, распахнул дверь машины — будто птичье крыло расправил. Из салона мягко повело незримыми духами — чистыми, как девичий шепот. Аж до звонкости.

От меня до Семена — ровно шаг. И до машины столько же.

Зинка на заднее сиденье вминается медленно, а Жека у дверцы почти пританцовывает, словно барабанит своими каблуками по промерзлому асфальту.

А я стою… секунду, вторую. В глаза Сене смотреть не хочется — он как приговоренный сейчас. Даже просто взглянуть на него трудно. Можно подумать, что мне на лицо не снег налип, а все эти годы.

Часто моргаю.

— С наступающим? — Не хочу, чтобы он мне отвечал. Что бы ни сказал — все в прошедшем времени получится. И сама себя перебиваю: — Пусть у тебя в следующем году все хорошо будет.

Толку в этих моих словах — как в подарочной обертке, под которой подарка нет. Ну у нас с ним точно нет.

Снова смотрю под ноги — там все следы спутались, от Афониных камуфляжных ботинок, шипованных, как та резина, до точек и тире — это у Жеки так подошвы шпилечных сапожек пропечатываются.

А потом рисунок начинает меняться: это я к машине иду. И еле сдерживаюсь, чтобы уши ладонями не закупорить.

— И тебя с Новым годом!

Ну хорошо, отпустил, значит.

Я думала, в машине Сеней будет пахнуть, а тут только духи да освежитель воздуха. Да Жекин табак — не от сигарет, от ее шубейки.

— Все нормально? — тихо шипит Евдокия, выворачиваясь из-под натиска Зинкиного масштабного пальто.

Все правильно. Только нечестно как-то. Я же Семена не просто оставила, да еще в такой момент, я его… Он там один остался, а я со своими мечтами. Сама от себя не ожидала, да… Но это ведь не от меня зависит, это природа свое берет. Она пустоты не терпит. Если Евдокии такое рассказать, она в жизни не поверит. В первые пять минут. Потом расспрашивать начнет — с таким видом, будто она в моих мыслях обживается. Так что я промолчу пока:

— Савва Севастьянович, а куда мы едем-то? По домам?

Старый с переднего пассажирского обернулся. В лицо мне глянул — с готовностью подлечить, если помощь потребуется. Успокоился и ответил уже вполоборота:

— По домам, Леночка, нам еще рано. У нас еще одно дело есть…

И такой адрес назвал, что я не поверила. Сперва тому, куда именно едем. Потом подозрениям Старого. Точнее — приговору. Мы же сейчас казнь вершить будем…

У Марфы в гостях я оказывалась редко, хотя были мы с ней, по нынешним столичным меркам, практически соседями. Но уж больно меня Марфин лифт невзлюбил — как ни приеду, он вечно то застревает, то ломается, то очередные жильцы-квартиранты в нем свои пожитки перевозят, то бультерьер хозяев на прогулку тащит, то пьяненький туда-сюда катается, пытаясь справить немудреную нужду. А однажды я и вовсе парочку спугнула. Видимо, кто-то из них кнопку «стоп» в суете локтем задел. Это я знаю, о чем говорю, мы с Семеном однажды тоже так… дотерпеть не могли. Ну да ладно, я о другом.

Нашего Старого лифт, по-видимому, просто испугался. Потому как доставил нас стремительно, не скрежеща невидимыми канатами, не мигая лампочками и не застревая в своей шахте как неотложка в пробке. Это порадовало: у меня хоть возраст и новый, а все равно на последний этаж пешком подниматься не хотелось.

Хотя лестницы у Марфы в доме красивые — чистенькие (а ведь консьержки нет, да и дворник не каждый день полы моет), в цветах (растут себе при люминесцентном освещении как огурцы в теплице), с пестрыми половичками, расписными картинками и без оскорбительных интимных надписей. А главное — на каждой площадке есть отдельный балкон для любителей покурить. И сигаретным духом не пахнет, и вид красивый, особенно с последнего этажа.

Понятно, что Марфа подъезд, да и весь микрорайон держит в стерильности, как собственную кухню. Но это живая стерильность, не казенная.

Вон на площадке и снежинки из салфеток трепещут, и шарики елочные на ниточках с перил свисают, и пальма в кадке мишурой облеплена — еще, наверное, Марфина дочь Анютка перед отъездом наряжала… Даже дверные коврики, и те пушистые какие-то, как махровые полотенца после душа.

А вот квартира… Обычно входишь и с порога уют чуешь. У нас, в принципе, у всех он есть, ведьме иначе нельзя, рабочее положение обязывает, но тут, если с обычными нашими жилищами сравнивать, разница будет как между комнатой студентов-первокурсников и родительской квартирой, которая в воспоминаниях о детстве снится. Будто попадаешь в ту обстановку, которой, может, и не было никогда или не воссоздать (даже если дом сохранился, так все равно и мебель иная, и чашки в сервизе побились, и обои переклеены). Как в детство входишь.