Московские Сторожевые - Романовская Лариса - Страница 70

— Ну как про что? Одним Сережей сыт не будешь, правда, Лильк? — продолжал юродствовать Гуня. — Ты же к нашей бабе Лике за любовью пришла, да?

Даша кивнула неловко, а потом на Гуню уставилась какими-то почти влюбленными глазами:

— А она правда уехала? Ты так, как она, не умеешь, точно?

Гунька мотал головой и ухмылялся, готовя руки к работе: прикидывал, что и как сделать, чтобы на нашу девочку кто-нибудь другой запал. Неужели, бедолага, решил, что он сейчас срежет одним выстрелом обоих зайцев? Или обеих? В общем, чтобы и Дашу осчастливить, и меня с моим кавалером воссоединить? А я ведь Павлику про последние-то мысли не говорила. Ну да и не надо пока.

— Долго ли умеючи, а? — снова непотребно хмыкнул Гунечка. — Надо будет — научусь.

— В смысле? Поможешь? — затаилась девочка.

Я тоже затаилась, не понимая, как Гуня будет из ситуации выкручиваться: нам же про себя рассказывать толком нельзя.

— В том смысле, что это плацебо, в чистом виде, — отрапортовал Павлик, и я незаметно выдохнула. Вот молодец он у нас, понимает, что девочка неглупая, ей аргументированно все надо объяснять: — У тебя мужик суеверный. Во всякую фиготень верит и сам себя убеждает, что ему от этого лучше. Самовнушение в чистом виде. Даша свела пальцы в гроздь, почесала ею напомаженный рот:

— То есть… она не ведьма, что ли?

— Да шут нашу баб-Лику знает. К ней по жизни всякие кретины табунами шастают. Ну вроде твоего Сереги. Она им какой-нить сушеный мухомор впарит за бешеные бабки, они и счастливы. Потому что сами начинают верить, что у них все зашибись, ясно? — емко и кратко обрисовал ситуацию Гунька. И почти опасливо глянул на меня, не зная, как я отнесусь к новым подробностям своей работы. А красивая отмазка-то. Только Даше от нее поплохело:

— А как же любовь?

— А тебе ее что, мало? — озадачился Гунька. Реально озадачился. — Сама же говоришь, что Серый твой тебя любит…

— Ага, — грустно кивнула Сенина детка. — Любви хоть залейся. Но, Паш, ты понимаешь, она не моя. Как донорская кровь, понимаешь? Мне Серенький свою переливает, потому что у меня организм любовь вырабатывать не умеет. Ну ты извини, я как-то очень странно объясняю. Это ведь неважно, да?

Гунька кивнул, схватился за голову и долго возюкал пальцами по своей рыжей шевелюре. Я хоть чем была готова поклясться, что он аналогии проводит со своим положением, всем тем, что не происходит и не произойдет.

— Неважно. Ты все правильно объясняешь, я понял, — снова замурчал Гуня. — Ну бывает так, не встает у тебя на него… ну я не в смысле физиологии?

Даша кивнула, забыв покраснеть и всхлипнуть.

— Ну да… Я за этим и пришла. — И потянулась к сумочке.

Я и без того знала, что там лежит, помимо косметички с паспортом и книжки какого-то хитроумного Коэльо. Сенина фотография, прядь его волос и толстая пачка денег: она со своей кредитки все сняла, включая лимит, что-то там у банка одолжила вроде как.

— Чтобы тебя любить научили? — не поверил Гунька.

— Ну да. А то совсем нечестно, Сережа меня любит, а я его нет. Вот мне и надо было, чтобы меня приворожили, — жалобно улыбнулась наша девочка.

Я снова ахнула. Хорошо еще, что эти двое на меня не сильно внимание обращали: Гунька работал, окутывая Дашкину истерзанную душу уверенностью в том, что у нее все получится, а она ему свои проблемы доверяла, вроде как занозу из себя вытягивала, если чего не хуже. А я тут так… Не то как мебель, не то как Цирля. Но от кошавки и то больше толку, если между нами говорить.

— Тебя? К нему? — Павлик с места не встал, не глядя в ящике буфета маникюрные ножнички нащупал. Начал ими заусенцы подрезать, для пущего впадания в образ лучшего подруга, так сказать. Вот умничка моя, а?

— Ну да, а что?

— А ты думаешь, ему такое будет надо? — не своим каким-то голосом отозвался Гунька. Видимо, сейчас Старого цитировать начнет. Ну своими словами, естественно, так нашей Даше понятнее будет.

— А разве нет? — почти испуганно пискнула Сенечкина жена. И как-то даже сжалась слегка, будто ждала, что ее сейчас ударят. Не Семен, ясное дело, а та мамаша-стервозина. Вон уже сколько детка в браке живет, а привычку в себе не вытравила. Все время свою вину чувствует: за сделанное, не сделанное, подуманное, не подуманное. Даже за любовь. Тяжко ей.

Ну ничего, сейчас Гуня подправит — не столько жестами и чайком нужной консистенции, сколько правильными словами. Не иначе сам от Саввы Севастьяныча что-то подобное слышал. Потому и разъяснит правильно:

— Данька, так он же тебя любую любит, ты чего? Ему не жертвы нужны, а твое счастье. За фигом ты себя этим приворотом уродовать будешь?

Даша вновь затрепетала мокрыми ресницами, заговорила чего-то о непорядочности, о том, что Сеня ее облагодетельствовал как мог. В общем, достоевщина какая-то в чистом виде. Тоже мне, mademoiselle Мармеладова нашлась. Я только одного не могу понять: как Семен у себя под носом весь этот ужас и кошмар сумел прошляпить? Куда он смотрел-то, недоделок? Это ж Несоответствие в чистом виде, статья двенадцать-гамма, сроком до десяти лет. Ужас!

— Да не нужно ему так, Данечка… — снова замуркал Гуня. Уже и новое имя нашей детке выдумал, и чаек свежий заварил, и даже Цирлю усадил под самый бок. А мышонку Штурману что-то беззвучное шикнул, упросив сидеть в кармане свитера и не высовываться: оказывается, Даша мышиков боится, а ее сейчас отвлекать нельзя, пока мы с ней работаем. — Он ведь тебя не просто так любит, ты сама подумай. Он тебе пример подает.

— Какой?

— Да элементарный, Данечка, — Гунька так затрепался, что чуть девочке крылаткиного глинтвейна вместо чая не плеснул. Хорошо еще, что за окном снова бухнуло. Как раз Павлик вздрогнул, как проснулся: сообразил, что творит. — Он своей любовью тебя учит любить.

— Его?

— Да нет же, балда. Тебя. Ему надо, чтобы ты себя полюбила.

— Не понимаю, — изумленно выдохнула деточка и снова сморгнула слезы. Уже не горькие, а такие… детские. Словно она сказку смотрела, в которой все плохо было, а сейчас хорошо закончится, чудо произойдет и все спасутся.

— Давай-ка я объясню? Можно? — Я тоже вдоль стола передвинулась, отгоняя Цирлю и указывая Гуньке на расческу. Сейчас я кое-что детке растолкую про самоуважение, о котором сама не всегда помнила, да про то, что себя в уже совершенном винить не надо. Главное, верить в то, что больше подобных ошибок не сотворишь, это куда важнее. Ну, собственно, на одном таком разговоре можно девочку из отчаяния вынуть, это же психология мирских, классика жанра. Только, пока я с ней поработаю, Гунька детке незаметно волосы нужным гребешком расчешет, начисто выметет из головы чувство вины, пускай на освободившемся месте спокойствие прорастает.

Хорошая работа, ладная, Гуня в первый раз в жизни такое счастье творит, а я, очень может быть, что и в последний. Кто знает, чего там у нас сегодня вечером будет? Но мне сейчас даже про это не сильно страшно думать. Известно ведь, что нас работа всегда лечит. И наш страх снимает, и все остальное. Когда мирской из своего горя выздоравливает, мы вместе с ним поднимаемся, немножко молодеем, немножко крепнем. Даже если эта работа у нас последняя, лучше уж так сделать, чем никак…

— Он тобой гордиться еще будет, — клятвенно пообещала я Дашеньке. — Ты ведь этого хочешь, на самом-то деле?

— Ну да. Наверное… А вы… а ты как догадалась?

— А…а… — Я губами по воздуху зашлепала, не зная, как отбрехаться. А Гуня, стервец, воспользовался моментом:

— А Лилька любопытная у нас. Ей в людях копаться нравится. Типа как охотничий азарт. Вцепляется в тебя, как фокстерьер, и не отпускает, пока не разгрызет. Ты с ней поосторожнее.

— В каком плане? — сморгнула Дашенька.

— Ну в како-ом… Понравилась ты ей. Вон, смотри, как краснеет.

— А? Ой…

— Это у нас тоже… хих… семейное. Мы тут не только сушеными мухоморами, хихикс… интересуемся.

Ну, Гуня, ну, скотина такая! Ну доберусь я до тебя, паразитина! Сейчас бы придавила, да не могу: во входную дверь звонят. Теперь это точно Жека — потому как ее духами аж через стенку пахнет, вот честное слово.