Московские Сторожевые - Романовская Лариса - Страница 53

Я только хотела Гуню к следующему танцу ангажировать, а его уже Евдокия уволокла. Ну, Жека, ну… Тебе ж Старый за это голову чуть не оторвал, неужели до сих пор не прошло? Вот я не понимаю, как можно столько из-за мужчины себя корежить? Сказано же, не твое и твоим никогда не будет, неужели не… Заметно же, что Гуньке такое совсем не в масть, а он из вежливости мается. Вид смурной, прямо как в те времена, когда Евдокия за ним присматривала. Это он в Инкубаторе потом нормальный стал, распушился как-то, а у Жеки под приглядом — ну как котенок недотопленный, честное слово.

Я даже отбить собралась, хоть и шутки ради, да обошлось: Старый Гуньку к себе подозвал, видимо, на разговор, Жека в одиночестве осталась, а меня, ну вот прям в эту самую секунду, Фельдшер умыкнул.

Это хорошо — у нас мужчин-то в зале не осталось больше, ну прям как в сорок пятом в коммунальный праздник. Матвей с Петрухой откланялись. Вроде как в гости собрались. Знаю я этих гостей, сейчас к Матвею домой поедут, сидеть на кухне и под хорошую закусь разное вспоминать. К рассвету вернутся помолодевшие от прошлого. А нам теперь танцевать не с кем. Спасибо, Фельдшер.

Он же меня то ли на вальс пригласил, то ли на воспоминания. Немножко про войну, немножко про любовь — все лучше, чем своих перебирать, выродка выискивать. А тут еще мне байки всякие рассказывают про вызовы к мирским. Оказывается, у них на подстанции такие пикантные бытовые травмы бывают, это даже неприлично объяснять. И ладно бы флакон от шампуня, морковка там или хоть огурец а ведь мобильный телефон! С пятнадцатью неотвеченными звонками.

Я от смеха остановилась. Танцевать не могла, все пыталась хохот унять. На нас даже с интересом посматривать начали.

А кругом музыка, лампочки мигают, ресторатор вон тележку с шампанским прикатил, сейчас выстрелит, Жека девиц кружочком собрала — ну не иначе будут Гуньку все-таки разыгрывать, традиция требует над бывшим учеником поизмываться в последний раз. Хоть и в шутку, а все равно. Ну сейчас Гуньке такое не грозит, его Старый в разговор втянул и сам беседой увлекся — до такой степени, что не заметил, как у него по пиджаку Гунькин мышик бегать начал. Шампанского сейчас надо бы немножко, чисто символич…

Я сперва не поняла, почему Афанасий даму посреди танца бросил и к Савве Севастьяновичу метнулся — как раз пробка грохнула. Потом гирлянда у Старого за спиной заискрила истерично — замкнуло, видимо. А потом опять грохнуло — так же сухо. Гунька вздыбился странно, руки крестом раскинул и начал на Старого падать. Еще и воротник у рубашки порвал. За что зацепил-то? За воздух?

— Чуть в яблочко не попал! Повезло мне, — Гунька пристроил взлохмаченную башку на коленях у Старого, вытянул нескладные ноги на ресторанном жестком диване и снова повторил про яблочко. Раз шестой, наверное, если не десятый. Уже не смешно было никому, да и не сильно точное сравнение: пуля-то не рядом с Гунькиным сердцем прошла, а повыше, между шеей и плечом. Кровищи много, а было бы еще больше, если бы не тот сантиметр или полтора — там артерия. Разница в сантиметр, а сэкономила тысячи километров: от Москвы до Инкубатора, а потом обратно. Наш Фельдшер так и сказал, пока в Гуньке ковырялся:

— Чуток левее, и здравствуй, Север.

Гунька даже не понял, что к чему. Он же свой прилет в Ханты вспомнить не мог, у покойников памяти нету. Я ему потом объясняла, где он находится да откуда привезли.

А то у парня тогда шок был: только что по автостоянке бродил, а теперь — упс! — и у кота в объятиях.

Сейчас тоже шок, но поменьше, попривычнее. У окружающих в смысле. А Гунька перепуганный, для него эта рана — как первая. Вот и дрожит губами, талдыча избитую шутку. Мирской ведь мальчик… В смысле был мирским, не знает, что у нас про то яблочко каждый второй расстрелянный шутит.

Снова вот повторил. Старый его по волосам погладил виновато: Гунька же сам подставился, закрыл Савву Севастьяновича, это в него ресторатор метил. Где он, кстати?

— А Штурман где?

Жека торопливо сунула Гуньке под нос влажный комок. Мышик жадно попискивал и путался в собственном хвосте.

— Вот, держи. Блин, мокрый какой-то. Чего это с ним?

— Нервничает, — успокоил Гунька. — Будь он тобой, тоже бы в обморок бухнулся.

Жека выдохнула, переложила мыша Гуньке на живот и потянулась к сигаретам. Мелкий Штурман тыкнулся носом в ладонь Старого, а потом вскарабкался по затвердевающей рубашке выше. Вроде как целоваться к Гуньке полез.

— Сейчас в принца превратится, честное слово, — снова ухмыльнулась Жека. — Веришь мне, Гу… Павлик?

— Серебряная, — отозвалась вместо Гуньки Зинаида. Она все это время ковырялась у стены, искала вторую пулю. То есть — первую, ту, которой ресторатор промазал.

— Самое оно на подковки пустить, — усмехнулся Фельдшер. — Паш, сплавить тебе?

К Гуньке за последние годы так часто, как сегодня, никогда не обращались. Да не с просьбами-приказами, а с вопросами. Он растерялся.

— Не знаю… Сав… Савва Севастьянович, можно я пулю заберу?

— Да забирай, конечно… Тебе бы не пулю. Нам бы кота сюда, — забормотал Старый. — Хорошего бы кота тебе, Гуня… Да где ж его в Москве возьмешь?

— В Москве, может, и нету, а в Долгопе имеется, — подсказал Фельдшер, все еще шуруя над Гунькиным плечом.

Пулю же вынул вроде, водкой продезинфицировал, что теперь-то еще? Заращивать надо. Я Фельдшера за рукав дернула, напомнила. Он аж выругался:

— Бубена мать! А я и забыл. Привык, что мирских вытягиваю. Спасибо, Лен.

— В Долгопрудном? — переспросил Старый, учесывая Гуньку так, будто тот был крылатиком. — Это у кого?

— У прогеров одних, я им абстинентный синдром снимал однажды, — пояснил Фельдшер, разминая пальцы. — Самый что ни на есть котовый котище. Бейсиком зовут.

— Почти Барсиком, — зашептал Гунька, млея от прикосновений Старого и морщась от фельдшеровских действий.

— Да ну? А я думала, это мирские сказки. — Анечка-Аделаида так в нашу сторону и не посмотрела, стояла спиной, виноград щипала от кисточки. Набирала полную горсть, а потом разжимала ладошку, зеленые капельки катились по столу. Она вида крови очень боялась, это все знали.

— Да нет, не сказки, — поклялся Фельдшер, — я этого кота своими глазами у Димки-Отладчика видел.

— Димка — это Демьян сейчас? — уточнила Зина.

— Ну да. У него когда старший от прошлой молодости в школе учился, ему Дема ребенка котовского из Инкубатора привез. У них же частный сектор, вроде можно. Думал, сынишка поиграется месяц-другой, да и отдаст обратно в лес, а он ни в какую.

— И чего, мирские соседи не беспокоят?

— А чего им беспокоить-то? Наши коты в неволе не сильно растут, они и думают, что там этот… мейнкун кастрированный бегает. Та-ак… Лен, иди сюда, руку ему подержи. А вы, Савва Севастьяныч, голову.

— Долго? — Старый покосился на распахнутую дверь.

В соседнем зале, сперва прибранном, а теперь разворошенном, Афанасий вместе с Танькой-Грозой сторожили ресторатора. Фоня — потому как охранник и опыт имеет, а Танька — поскольку в ней весу почти центнер, если уж догонит, так придавит до полусмерти. Нам, конечно, та полусмерть так рано была не нужна, у нас разговор к «марсельцу» имелся. Особенно у Жеки. Она все простить себе не могла, что этого своего Артемчика не считала, когда про зал договаривалась:

— Ведь чувствую, что радость из него прет, темная такая, как стоячая кровь. А к чему — не поняла, — покраснела Евдокия.

Все она поняла, да только не то, что нужно. У Жеки, между нами говоря, в чести довольно странные интимные утехи были. Любила она мужским родом покомандовать, что в жизни, что в спальне. Вот, видимо, и списала ту любовь и ненависть на ближайшее будущее.

Старый от Жеки отмахнулся. Снова Гуньку по голове погладил, снимая ладонью испуг, и про время поинтересовался. Фельдшер задумался: