Варяго-Русский вопрос в историографии - Брайчевский Михаил Юрьевич - Страница 99

Говоря, что в советское время «возврат к антинорманистским воззрениям XIX в. в их крайнем националистическом виде привел к тому, что у Миллера были отняты заслуги, казавшиеся неотъемлемыми», Белковец подчеркнула: «Сегодня приходится с горечью признать, что, поднимая в те годы из забвения славное имя Ломоносова, советская историография делала это в ущерб Миллеру...». Ею также констатировалось, что «в последние годы интерес к творчеству Миллера усиливается, заново формируется объективный подход к его наследию и к оценке его места в истории русской науки» и что «трудами И.П. Шаскольского и М.А.Алпатова положено начало своеобразной реабилитации Миллера как создателя и защитника норманской теории происхождения Русского государства». Отсюда и главный вывод автора: что с появлением новых публикаций «о скандинаво-русских отношениях в период образования и начального развития древнерусского государства...» - а из их числа была названа работа археолога Г.С.Лебедева, ученика Л.С.Клейна, «Эпоха викингов в Северной Европе. Историко-археологические очерки» (Л., 1985) - «настала пора и для объективной оценки речи-диссертации... которую мы долгое время игнорировали, делая вид, что ее не существует»[115].

Итак, формирующийся «объективный подход» к наследию Миллера на деле свелся к атаке на антинорманизм, естественно, «националистический», к атаке на Ломоносова, к ничем не обоснованным обвинениям ученого без обращения к его творчеству, без анализа речи-диссертации Миллера, но о которой все и всё также заочно продолжали говорить только «высоким штилем», в целом, без вникания в суть варяго-русского вопроса и суть расхождений Ломоносова и Миллера в его решении. Для «советских антинорманистов», а ныне российских норманистов, представляющих собой, по их же словам, «взвешенный и объективный норманизм» (А.А.Хлевов), «научный, т.е. умеренный, норманизм» (А.С. Кан)[116], и так все предельно ясно. Отсюда и вся цена их норманистскому «объективизму», порождающему все новые и новые легенды вокруг Ломоносова и антинорманизма. И только находясь на позициях «научного норманизма» (видимо, пришедшему на смену «научного коммунизма») можно сказать, как это сделала Белковец, нагнетая атмосферу вокруг Ломоносова и очень непростых взаимоотношений двух историков, но не разбираясь в них, что «если признать справедливыми все замечания, высказанные Ломоносовым в адрес Миллера, можно сделать вывод, что он был врагом России».

Рассуждая подобным образом, т. е. если «признать справедливыми» как слова Шумахера, сказанные зятю Тауберту 15 марта 1753 г. в адрес Ломоносова, что «надменность, скупость и пьянство такие пороки, которые многих довели до несчастия», так и слова Миллера, обращенные в 1761 г. Г.Н.Теплову, «верьте мне, сударь, Ломоносов - это бешеный человек с ножом в руке. Он разорит всю Академию, если его сиятельство не наведет в ней в скором времени порядок», то «можно сделать вывод», что Ломоносов был «пьяницей», «бешеным человеком с ножом в руке» и «разорителем» Академии. А если «признать справедливыми» слова Шумахера, сказанные в письмах от 3 июля и 28 августа 1749 г. тому же Теплову по поводу Миллера, что «гордость и самонадеянность до того ослабили его рассудок, что он почти отупел», и что он «плут и великий лжец»[117], то также «можно сделать вывод», что этот ученый был слаб на «рассудок», «плутом и великим лжецом». И после чего закрыть саму проблему Миллер-Ломоносов, ибо что взять, с одной стороны, «пьяного» и «бешеного человека с ножом в руке», а с другой - «почти отупевшего» «плута и великого лжеца».

Наряду с Белковец огромную роль (если не главную) в формировании «объективного подхода» к наследию Миллера, значит, автоматически и к наследию Ломоносова, сыграл А.Б.Каменский. В 1989, 1990, 1991 и 1996 гг. этот исследователь, создавая соответствующий настрой в умах читателей, которым так приелись дежурные сюжеты советской историографии, подчеркивал, с одной стороны, что «диапазон научных интересов Миллера, как и других ученых-энциклопедистов - М.В.Ломоносова, В.Н.Татищева, был чрезвычайно широким», что «это был один из крупнейших историков своего времени, трудами которого было положено начало изучения многих основополагающих проблем отечественной истории, введен в научный оборот как ряд важнейших конкретных документальных памятников, так и ряд видов исторических источников, заложены основы их изучения», что его взгляды «отличались редким» для XVIII в. «демократизмом и терпимостью».

С другой стороны, что «в русской историографии XVIII-XIX вв. вряд ли есть другой историк, который бы, как Г.-Ф. Миллер, и при жизни, и после смерти подвергался таким нападкам...», и что в конце 40-х гг. XX в., «когда в СССР развернулась борьба с космополитизмом, вспомнили, что Миллер был норманистом, то есть приверженцем теории о призвании на Русь варягов, якобы основавших древнерусское государство». Обрисовав достижения Миллера - «неутомимого труженика» - в области истории, географии, картографии, этнографии, лингвистике, археологии, издательской деятельности («История Сибири» - это «капитальный труд», в издаваемых им «Ежемесячных сочинениях» были напечатаны его «первые в русской науке специальные работы по истории русского летописания, древнего Новгорода, Смутного времени, русских географических открытиях», «первая русская статья по археологии...»), автор обращается к дискуссии между Миллером и Ломоносовым, в оценке которой, по его словам, «в нашей литературе не хватает объективности».

После чего и без каких-либо усилий изрекает эту давно выведенную норманистами «объективность»: что если к решению варяжского вопроса Миллер «подходил именно как ученый, а имевшиеся в его распоряжении источники (которые он, кстати, в то время знал лучше Ломоносова) иного решения и не допускали», то для Ломоносова норманская трактовка русской истории была неприемлема именно «как антипатриотическая», ибо он видел в ней «прежде всего аспект политический, связанный с ущемлением русского национального достоинства», и что он, пользуясь высоким покровительством (а «реакция высоких инстанций в этих случаях была быстрой и однозначной», тогда как Миллер «с переменным успехом апеллировал к академическому начальству»), подчас выдвигал против своего оппонента «не столько научные, сколько политические обвинения». А в связи с тем, что дискуссия происходила в первое десятилетие правления Елизаветы, в период национального подъема, явившегося реакцией на предшествовавшую ему десятилетнюю бироновщину, и что в деятельности Ломоносова важное место занимала «именно защита национального достоинства русского народа», то «все попытки Миллера доказать свою научную правоту были тщетны» (Ломоносов обрушился на его диссертацию «с нелицеприятной и не во всем справедливой критикой», но «непрекращавшиеся многие годы нападки... не сломили желание Миллера заниматься русской историей, его любовь к ней»).

Поэтому, «политическая подоплека научного спора между учеными предопределили административный характер его завершения: "скаредная диссертация" Миллера была предана огню. Историку был нанесен ощутимый удар, от которого он в полной мере не оправился до конца жизни». Отметил Каменский и «глубоко патриотическую и вместе с тем объективно ошибочную позицию» Ломоносова в споре с Миллером об истории, т.к. тот пытался показать все без изъяна, без прикрас («историк должен казаться без отечества, без веры, без государя... все, что историк говорит, должно быть строго истинно и никогда не должен он давать повод к возбуждению к себе подозрения к лести»), а Ломоносов выступал за создание в истории «запретных зон». И такая точка зрения «была, безусловно, выгодна царской власти, которая и в XVIII в., и в последующее время усердно создавала подобные "зоны", особенно там, где речь шла об истории народного и революционного движения, будь то Крестьянская война под предводительством Е.И.Пугачева или восстание декабристов» (в глазах наших историков 80-90-х гг., хорошо знавших по себе, что такое «запретные зоны», еще в более невыгодном свете смотрелся угодник власти и блюститель ее интересов Ломоносов).