Варяго-Русский вопрос в историографии - Брайчевский Михаил Юрьевич - Страница 183

Примечания:

1. Публ. по изд.: Кузьмин А.Г. Одоакр и Теодорих // Дорогами тысячелетий. Сб. история. очерков и статей. Кн. 1. - М., 1987.

2. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. - М., Л., 1950. С. 49, 245. - Прим. ред.

3. Русский перевод извлечения из саги был сделан в начале нашего столетия известным филологом академиком А.Н.Веселовским. См.: Веселовский А.Н. Русские и вильтины в саге о Тидреке Бернском // ИОРЯС. Т. XI. Кн. 3. - СПб., 1906. Текст его перевода воспроизведен также в кн.: «Откуда есть пошла Русская земля». Кн. I. - М., 1986 (Серия «История Отечества в романах, повестях, документах»).

4. А. С. Хомяков отмечал, что предание о Теодорихе сохранялось только в бывших «землях вендов приодерских... и это предание совершенно местное», неизвестное в остальных германских землях (Хомяков А.С. Работы по историософии // его же. Сочинения в двух томах. Т. I. - М., 1994. С. 65.). - Прим. ред.

5. Запись этих преданий в первой половине XIX века сделал французский писатель и путешественник К.Мармье. Перевод отрывка из его писем дан В.Чивилихиным. См. его «Память». - М., 1982. С. 478.

6. «Русином» Одоакра называет, например, польский историк XV в. Я.Длугош (см: Dlugossi J. Historia Polonica. - Dobromili, 1615. P. 22.). - Прим. ред.

7. Бодянский О. О времени происхождения славянских письмен. - М., 1855. С. 109 и LXIII.

Кузьмин А.Г. Руги и русы на Дунае[1]

Почти трехвековой спор о происхождении варягов и руси питался разноречиями самих источников, а идеологическая окрашенность спора, не позволявшая видеть на севере Европы никого, кроме германцев и славян, привела к исключению из оборота большей части источников, в том числе источников первого ряда. Мешало и тяготение к однозначному решению всех вопросов. Между тем уже в Повести временных лет соединены две разные концепции начала Руси, три разных понимания обозначения «варяги», два принципиально различных типа семьи и общины, упоминается о нескольких версиях крещения Руси, с одной из которых связан и внесенный в летопись арианский символ веры. Разные традиции скрываются и за несколькими космическими эрами и стилями летосчисления, основательно запутавшими хронологию Повести временных лет. И, конечно, огромную информацию несет самый факт соединения в летописи текстов существенно разной направленности.

Исходной для предлагаемой статьи является поляно-русская версия, предполагающая исход славян и руси из Норика. В киевском летописании она явно предшествует варяго-русской версии, лежащей в основе новгородского летописания (где последняя, видимо, также длительное время существовала, не пересекаясь с киевской традицией). Обоснование выделения поляно-русской версии давалось ранее в ряде публикаций[2]. Здесь достаточно будет указать на главные аргументы, указывающие на конец X в. как время включения версии в киевскую летопись. В содержащем ее тексте Русь в широком смысле ограничивается шестью племенами, причем в состав Руси еще не вошли кривичи с их центром Смоленском, перешедшем под власть Киева во второй половине княжения Владимира (ум. 1015). Поморяне и лютичи в нем отнесены к числу «ляшских» племен, что отражает ситуацию конца X - начала XI в., когда эти племена были на короткое время включены в состав Польши (позднее лютичи уже никогда не будут входить в состав Польского княжества). Упоминание Болгарской земли как самостоятельного государственного образования также было возможно лишь до 1018 г., когда она была окончательно завоевана Византией. Подчеркивание же противостояния полян и древлян и для конца X в. было уже воспоминанием о их борьбе в середине X столетия.

Отнесение повестей о полянах-руси к концу X, а не началу XII в. (куда чаще всего выносят этнографическое введение), важно не само по себе. В свое время В.Д. Королюк, защищая достоверность устных преданий Повести временных лет и веря в позднее происхождение самой записи, оказался в нелегком положении: зачем надо было извлекать старинное предание о борьбе славян с обрами в VI—VII столетиях более полутысячелетия спустя, когда уже сложились устойчивые письменные традиции[3]. В конце же X в. обращение к этим сюжетам понятно потому, что автор отвечал на вопрос «откуду пошла Русская земля». А искал он истоки Русской земли именно на Дунае.

О связи этнографического введения с западнославянскими преданиями и особым сказанием, о славянской грамоте не раз писали[4]. Но существенно, что полностью они все-таки не совпадают. Так, по западным преданиям прародиной славян признавалась Паннония. Русский же летописец выдвигает версию, нигде не находящую аналогий: он выводит славян и, в частности, полян-русь из Норика. Один из наиболее тонких исследователей летописи и ее западнославянских сюжетов Н.К. Никольский, считая версию легендарной, полагал, что она появилась в конце IX в., когда за Норик шла борьба Моравии с Баварией[5]. Но нет никаких данных для допущения, что такая версия вообще распространялась в Моравии. А это повышает ценность утверждения киевского летописца: почему именно в Киеве жила столь уникальная версия? Очевидно, следует разобраться, что представлял Норик не только в IX столетии, но и за несколько столетий до и три-четыре столетия после.

Поскольку историческая память летописца, видимо, не уходит глубже VI в., достаточно остановиться на последних веках существования Римской империи. Рим овладел землями, включенными в область, получившую название Норика, около рубежа нашей эры. Территория Норика, как и Паннонии, была заселена иллирийскими и кельтскими племенами, имена которых сохранятся и до эпохи Великого переселения народов (IV-VI вв.), что говорит о сохранении общин иллирийского и кельтского населения в завоеванных римлянами землях правобережья Дуная. В V в. население здесь становится этнически более пестрым, входя в состав гуннского образования. При этом в Паннонии заметную роль играют готы, а в соседнем Норике, по крайней мере в части, примыкающей к Дунаю, - руги. Именно в Норике находилась, согласно Житию Северина (начало VI в.), и резиденция королей ругов. Иными словами, Норик являлся частью государственного образования ругов, называвшегося германцами «Ругиландом», а римлянами «Отечеством ругов».

В начале нашей эры руги населяли, наряду с другими племенами, некоторые острова и южное побережье Балтики. Здесь они столкнулись с готами, и хотя, как говорит Иордан (VI в.) были крупнее последних телом и сильнее духом, потерпели поражение и в большинстве покинули свои места. Часть их двинулась вместе с готами (видимо, в качестве зависимых от победителей) к Карпатам и затем к Днепру и Черному морю, часть рассеялась по восточному побережью Балтики, а основная масса пошла на юг к Дунаю, оседая по пути в тех или иных местах. Так появятся Ругии-Руссии в Тюрингии (графства Ройс и Ройсланд сохранятся вплоть до 1920 г.). И, видимо, наиболее многочисленные группы их осядут по Верхнему Дунаю на территории нынешней Австрии и в областях севера бывшей Югославии с выходом к реке Саве, Адриатическому морю и Северной Италии.

Во второй половине V в. в ходе усобиц, возникших после смерти Аттилы, дунайские руги оказались в противоположных лагерях: одни были союзниками гуннов, другие - гепидов. После поражения гуннов часть их вместе с ругами ушла к Днепру и Черному морю - к низовьям Дуная, а также, видимо, в район Восточного Крыма и Тамани, где следы их просматриваются археологически. Большая же часть ругов оказалась на стороне гепидов и сохранила ранее занимаемые территории, а может быть, и расширила их.

Сообщения Иордана о возврате гуннов и ругов к Днепру и Черному морю чрезвычайно важны и можно лишь сожалеть, что должного внимания они пока не привлекли. Между тем, как видно из Списка русских городов конца XIV в. и почти тысячу лет спустя нижнедунайские приморские города Болгарии считались «русскими» (на них претендовал митрополит Киприан, уроженец Болгарии), а на Днепре с VI в. просматривается та самая культура, которую некогда А.А.Спицин определил как «древности антов», а Б.А.Рыбаков как «древности русов». Дунайский след здесь отчетливо просматривается в материальной культуре, в частности, в пальчатых фибулах, являвшихся принадлежностью характерной для населения римского порубежья одежды - плащей[6]. Примерно к этому времени относится и один из мощных этнических выбросов из области Среднего Подунавья: очередная волна расселения славян на восток и северо-восток (культура «пражской керамики»). Но у славян была иная одежда, и пальчатых фибул они с собой не приносили.