Варяго-Русский вопрос в историографии - Брайчевский Михаил Юрьевич - Страница 116

Видя в столкновениях Ломоносова и Миллера столкновения «двух разных миросозерцаний», «двух противоположных взгляда на науку», геолог Романовский также знакомо вещает, что «идеологический» конфликт этих ученых развивался «под соусом не просто национального патриотизма, но национальных интересов, целесообразность ставилась выше истины и это, к сожалению, стало одной из неискорененных традиций русской науки», и, ссылаясь на А.Б. Каменского, утверждал, что Ломоносов направил президенту Академии наук «"доносительную докладную" на Миллера, обвинив - ни много, ни мало - в "политической неблагонадежности"». А уже от себя добавляет и, разумеется, все также «непредвзято», что «не гнушался Ломоносов писать на Миллера доносы и в высшие сферы, наклеивая на него ярлык "антипатриота". Цель, правда, уж больно мелка: вырвать у Миллера редактировавшийся им журнал "Ежемесячные сочинения" и издавать его самому».

Романовский, по-шлецеровски лихо и без труда положив Ломоносова «на лопатки», заключает, что ломоносовская традиция русской науки «касается в первую очередь гуманитарных наук, в которых конечный результат исследования может зависеть, в частности, и от исходной позиции ученого: является ли он патриотом своего отечества и охраняет его от "вредной" информации, либо он прежде всего ученый, и для него ничего, кроме истины, не существует». В авторе первого подхода он видит Ломоносова, для которого история - это «наука партийная» и который «отталкивался от целесообразности; аргументация же его носила не столько научный, сколько политический характер, за "правдой" он апеллировал не к ученым, а к своим покровителям». Тогда как Миллер «опирался только на факты...». Поэтому, горестно вздыхает автор, «грустная ирония исторической судьбы Ломоносова в том, что он, понимая патриотизм ученого, мягко сказать, весьма своеобразно, по сути сам преподнес советским потомкам свое имя, как идейное знамя борьбы с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом»[172].

В 2005 г. Э.П. Карпеев, присоединяясь к Романовскому (видимо, желая таким образом отметить 300-летний юбилей со дня рождения Миллера и, возможно, 240-ю годовщину со дня кончины Ломоносова), рьяно взялся хоронить «миф о Ломоносове», созданный, по его заключению, после Великой Отечественной войны для пропаганды «идеи превосходства всего русского над иностранным, а кто этого не признавал, объявлялся "безродным космополитом", преклоняющимся "перед иностранщиной"». К числу мифических «открытий» и достижений, приписанных тогда Ломоносову и льстивших «национальному тщеславию», автор отнес и тезис, что он разгромил норманизм. Что это не так, следует из утверждения этого корабельных дел мастера, что главная причина разногласий между Миллером и Ломоносовым, помимо «личной неприязни» последнего к первому, «состояла в различном подходе к исследованиям в области начального периода русской истории. Ломоносова задевало, что о происхождении российского народа и этнонима "Русь" взялся судить иностранный ученый, у которого отсутствуют патриотические побуждения и который свои выводы основывает на "Повести временных лет", где, по мнению Ломоносова, имеются "досадительные" вставки, которые считал он, не соответствуют действительности» (в связи с чем и написал в Академию на Миллера «доношение»), что занятиями историей Ломоносов «увлекся» после полемики с Миллером, что лишь с момента дискуссии он «задумал написать собственную историю России, для чего начал читать и изучать различные исторические источники» и что в проявлениях антинорманизма «главную роль играла политическая, или, точнее, идеологическая позиция авторов» (но если принять посыл о «мифе о Ломоносове», созданном в послевоенные годы и превратившем его в инструмент «партийного воздействия на сознание широких масс», в чем, понятно, вины Ломоносова нет, то автору надо было бы честно признаться, что он, будучи заведующим музея М.В.Ломоносова, также сознательно, как этот упрек бросается им в адрес «некоторых ученых», возводил данный миф, издавая огромными тиражами книжечки-брошюрочки о Ломоносове и в помощь лектору, и для учащихся, которые приносили автору и авторитет в научно-партийных кругах, и очень даже неплохие гонорары)[173].

Карпеев, не будучи ни историком по образованию, ни самостоятельным в разработке очень сложных историографических вопросов, либо как в зеркале отражает благоглупости, введенные в науку историками-норманистами, либо с той же легкостью создает новые. Так, Ломоносов нигде не говорит о каких-либо вставках в летописи, а слово «досадительное» («досадно») использует только в адрес самой диссертации Миллера (например, что она «весьма недостойна, а российским слушателям и смешна, и досадительна...»). И свои выводы Миллер основывал не на ПВЛ, как то заверяет Карпеев, а на исландских сагах и «Деяниях данов» Саксона Грамматика, по причине чего ее в резкой форме не приняли даже норманисты Штрубе де Пирмонт, Шлецер, Куник. А отношение Миллера к ПВЛ видно из его же слов, на полном серьезе в ходе дискуссии сказанных в пику Ломоносову и Попову, что эта древнейшая летопись, на которую они опирались, развенчивая его мифы, наполнена многими ошибками, тогда как он сам отдает предпочтение поздней Никоновской летописи, т. к. последняя, «аргументировал» историограф российского государства свой выбор, «подписанием руки Никона патриарха утверждена».

Также вопреки Карпееву, «в разгар» дискуссии Татищев не просил Ломоносова написать посвящение для своей «Истории Российской». С такой просьбой один русский историк обратился к другому, как об этом говорит, например, изданная в 1961 г. академическая «Летопись жизни и творчества М.В.Ломоносова», где его жизнь расписана чуть ли ни по дням, в январе 1749 г., т. е. тогда, когда еще ничто не предвещало самой дискуссии (Миллер лишь весной этого года приступит к созданию речи). А ответ Ломоносова Татищеву, в котором он высоко оценил его труд (во второй редакции): «...Прочитал с великою охотою и радостию об успехах, которые ваше превосходительство в российской истории имеете», написав к нему посвящение и особенно отметив при этом «Предъизвесчение» («...оное весьма изрядно и вовсем достаточно и поправления никакого не требует...»), датируется 27 января 1749 года. И это письмо неоднократно публиковалось, например, П.П. Пекарским в 1860-1870-х годах. Разумеется, напечатано оно и в «Полном собрании сочинений» Ломоносова (том десятый, 1957).

И совсем уж напрасно Карпеев записывает Татищева в союзники Байера, говоря, что его выводам о норманстве варягов доверял «первый серьезный отечественный историк В.Н.Татищев...» (как и у Каменского, Ломоносову противопоставлен Татищев). Тем, кто студентом изучал историографию истории России, прекрасно известно, что первый русский историк Татищев первым же оспорил выводы Байера о норманстве варягов и утверждал о выходе их предводителя Рюрика «не из Швеции, ни Норвегии, но из Финляндии...» («что финские князья неколико времени Русью владели и Рюрик от оных»), Ломоносову, рецензировавшему труд Татищева, совершенно незачем было, на чем специально заострял внимание Карпеев (а эту деталь уловил вышеупомянутый Хофманн, заключив, что, «по-видимому, Ломоносов в январе 1749 г. еще не имел ясного представления об истории Древней Руси...»), «обмолвиться» хотя бы словом против статьи Байера «О варягах», включенной в «Историю Российскою» в качестве 32 главы под названием «Автора Феофила Сигефра Беера о варягах» (что и было воспринято норманистом Карпеевым за свидетельство доверия ее автора к норманизму Байера).

Ибо Татищев, во-первых, поместил к ней несколько страниц возражений («Изъяснение на 32 главу»), а, во-вторых, свое видение проблемы этноса варяжской руси, не имеющего ничего общего с норманской теорией, он изложил перед этим в 31 главе «Варяги, какой народ и где был». Так что не было причин у антинорманиста Ломоносова чему-то учить антинорманиста Татищева, да и статью Байера «De Varagis» («О варягах»), опубликованную в 1735 г. IV томе «Commentarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae» («Комментарии императорской Петербургской Академии наук»), он знал, прекрасно владея латинским языком, в оригинале, а не в русском переводе, данным Татищевым, о чем говорят его ссылки во время дискуссии[174].