Штрафбат. Приказано уничтожить - Орлов Андрей Юрьевич - Страница 42

– И так будет со всеми, кто позорит высокое звание советского солдата и делает вид, будто не слышит приказа! – важно надувая щеки, объявил Лившиц. – А сейчас… – замполит иронично уставился на хмурого командира, вынужденного терпеть это невыносимое «двоевластие», – как насчет профилактического марш-броска, товарищ капитан? У кого-то здесь явно переизбыток сил и срамных желаний. Время выбить дурь, как вы считаете, коллега – перед следующим боем?

Со следующим боем вышла заминка. В прорыв ушли стрелковые роты 18-й мотострелковой дивизии, а штрафников капитана Негодина по неясной истории причине отвели с передовой и дали сутки на отдых – в лагере, оставшемся после пехотного батальона, переброшенного на запад. Вновь вливали пополнение, у палатки оперуполномоченного Гапштаева выстроилась очередь из новоприбывших, люди недоуменно переглядывались и с интересом вдыхали убийственный запах перегара, проистекающий изнутри. Бегали офицеры, озабоченные пополнением. «Старослужащих» на неопределенное время оставили в покое, люди слонялись без дела, спали, ели, кто-то украдкой играл в карты, пока не видят офицеры. Кто-то ссорился, выяснял отношения. Чеченец Заркаев вторые сутки точил нож, не замечая, что превращает его в шило. Спал без задних ног «вредитель» Литвинов – солдаты ходили вокруг него на цыпочках и прикладывали пальцы к губам: мол, чем больше он спит, тем меньше от него вреда. Седоусый рядовой Канаев, которому сослуживцы объявили бойкот, за то, что до «посадки» служил в заградотряде, с возмущением в голосе пытался развеять «стереотипы»:

– Зуб даю, мужики, никогда не стреляли по своим! Ну, хотите, мамой поклянусь? Не было таких приказов… только поверх голов – вот, крест во все пузо! А когда за Днепром под Володино немцы в контратаку пошли и оборону прорвали, кого послали дырку заделать? Наш заградотряд! Полдня стояли, кровью обливались, а немца не пустили! Четырнадцать нас из всей роты уцелело! Под Гомелем группу диверсантов истребили – на штаб дивизии хотели напасть. Паникеров ловили, трусов, распространителей провокационных слухов, дезертиров, сбежавших с фронта! Я лично, вот этими руками, шпиона нейтрализовал – вынюхивал про наши позиции у Мезлино, собирал информацию об артиллерийских батареях, о количестве войск на фронте – всё записывал, зарисовывал. Так что не гоните напраслину, мужики! На брошенных складах в Троицке группу мародеров обезвредили – немецкую жрачку тоннами на грузовиках вывозили! В том же Троицке уголовную банду закрыли: месяц отморозки орудовали, не боялись ничего, на гражданских нападали, на военных, грабили, убивали, девчонок насиловали! Милиция их никак поймать не могла, а мы поймали, троих отличных парней при задержании потеряли.

Замполит Лившиц, помимо явных недостатков, обладал еще одним – страстью к наглядной агитации. Пусть не стенгазета, но хотя бы боевой листок должен висеть на видном месте – например, на загородке у входа в сортир – и воодушевлять бойцов на самоотверженную борьбу против немецко-фашистских захватчиков. Боевой листок бойцы должны нарисовать сами.

Слух разнесся по палаткам, и рота замерла в тревожном ожидании. «Жертвы» нашлись очень быстро: на почетную роль ротных живописцев были назначены Бойчук и Мишка Вершинин: первый на гражданке был редактором газеты, второй в четвертом классе посещал изобразительный кружок при районном Дворце пионеров. Было бессмысленно объяснять упертому замполиту, что редактор – не значит художник, а Мишку из кружка турнули именно за неумение рисовать – чему он был безумно рад, а если кто и расстроился, то только его мама, мечтавшая вырастить из сына гениального пролетарского живописца. Нашелся лист желтоватой бумаги, засохшие кисти, коробка задубевшей акварели, которой можно было орехи колоть.

– Два часа на творческий процесс, бойцы, – посмотрев на часы, вынес вердикт замполит. – Если не успеете – будете наказаны. И просьба отнестись к поручению ответственно – ваше творение обязано звать бойцов на подвиги, на нестерпимое желание кровью смыть вину перед Родиной.

Обреченные отгородились от вселенского позора плащ-палаткой, за которой расстелили бумагу и принялись творить. Задыхаясь от смеха, предчувствуя бесплатное развлечение, солдаты на цыпочках ходили вокруг, но не мешали, блюли тишину. Временами из-за шторы раздавались мученические Мишкины стоны.

– Боже, – стонал он, – боже правый, что же мы, бездарные, делаем?

– Не поминай всуе имя Господа, Вершинин, – рассудительно бормотал Бойчук, – компетентным органам это может сильно не понравиться. Да уж, это тебе не в атаку под ураганным огнем ходить, тут думать надо. А чем ты недоволен? Смотри, как живописно получается! Слушай, а давай напишем еще сверху: «В бой идут одни штрафники»? Красиво звучит, твою-то дивизию! Хотя нет, ребята из других рот могут обидеться.

К указанному сроку боевой листок висел на указанном месте. Мишка с Бойчуком куда-то спрятались, предпочтя не обретать заслуженные лавры. Замполит с озадаченной миной стоял напротив произведения искусства и задумчиво почесывал затылок. За спиной у него грудились солдаты, как-то подозрительно похрюкивали, но в присутствии старшего по званию особо не ржали.

– М-да уж, – многозначительно, хотя и как-то неопределенно изрек Лившиц. – Ну-ну… Хотя и ладно, пусть висит, возможно, в этом что-то есть… Зорин, если увидите Вершинина с Бойчуком, передайте им мою убедительную просьбу: пусть ко мне зайдут. Если у них, конечно, найдется свободная минутка.

Беспрестанно озираясь, продолжая почесывать затылок, замполит удалился. Ценители живописи, собравшиеся у новоявленной картины, согнулись пополам, давились смехом. В принципе, упрекнуть создателей боевого листка было не в чем. Подвиги Красной армии в их творчестве были вознесены до небес, а немцы – втоптаны в грязь, унижены и обесчещены. Красный цвет в картине преобладал – советские флаги (их можно было узнать при некотором запасе воображения) гордо реяли по ветру. Впрочем, содержание картины, даже если отвлечься от манеры исполнения, вызывало ряд вопросов.

– А это что за спрут? – недоумевал Мошкин, вытягивая шею.

– Это не спрут, это гнида сорокаголовая, – со знанием предмета объяснил Антохин.

– Может, гидра сорокаголовая? – под заразительный хохот спросил Зорин.

– Да-да, вот я и говорю – гнида сорокаголовая, – согласно кивал Антохин. – Ее еще Илья Муромец убил, я точно знаю.

– А Пушкин – Дантеса, – пробормотал Гоберник, и рота чуть не попадала. Среднее образование в стране считалось обязательным, и люди знали, кто кого извел на самом деле.

– Кстати, Антохин, ты в курсе, что Илья Муромец никогда не служил в Красной армии? – поинтересовался Зорин. – Понимаем, что для тебя это будет неприятной новостью, но ты должен с ней смириться.

– Скажу даже больше, – хрюкнул Гоберник, – знаменитый сказочный персонаж в некотором роде являлся выразителем воли имущих слоев населения, и предложи ему служить в Красной армии, с его-то чудовищной ленью…

– Нет, мужики, я сердцем понимаю, что здесь нарисовано! – вздрагивал и икал Пастухов. – Я одного не могу понять – это что за пушка с глазами?

– Дубина, – добродушно поучал Терещенко, – никакая это не пушка. Это наш замполит товарищ капитан Лившиц поднимает Илью Муромца в атаку на сорокаголовую гниду.

– А это что за памятник архитектуры в углу?

– А вот это как раз пушка с глазами.

Моральный дух солдат после знакомства с нетленным шедевром поднялся на такую высоту, о которой замполит Лившиц даже не мечтал. Бойчук с Вершининым ходили гордые, с задранными носами, шутливо подписывали автографы.

Роту подняли перед рассветом, по полной экипировке, посадили на грузовики и повезли на север, где грохотала канонада и в небе гудели самолеты. Позднее выяснилось, что передовые части дивизии прорвали фронт западнее памятного Храмовице, и поступил приказ из штаба армии: бросить в прорыв все, что имеется под рукой, развивать наступление, гнать фашистов, пока хватает сил. Полностью укомплектованная и отдохнувшая штрафная рота пришлась очень кстати. Наступление на этом участке стало для немцев неожиданностью. Резервный моторизованный батальон, выступивший на выручку своим из Глодзи, попал под бомбежку и был рассеян. К рассвету пали Шлецень и Вельск. Над советскими войсками зависли Восточные Бескиды – мрачные, нелюдимые, непредсказуемые. Извилистые дороги вздымались в горы. Буксовала, перегревалась техника, ломались люди, командование слало растянувшимся войскам противоречивые приказы. Рота с марша вступила в бой и почти без потерь выбила немцев из «придорожной» деревушки. Прошла ущельем по укатанной дороге и выбралась на оконечность небольшого плато, готовясь штурмовать очередной объект, притулившийся под лесистой горой.