Штрафбат. Приказано уничтожить - Орлов Андрей Юрьевич - Страница 40

– Вася! – ахнул Литвинов и с такой силой дернул карабин, что чуть не доломал Заркаеву ногу. «Чечено-ингуш» зашипел, схватился за отдавленную конечность, а Литвинов уже полз, высунув язык от усердия.

– Куда, дурак?! – опомнился залегший поблизости Пастухов, подался вперед, чтобы схватить Литвинова за ногу, но получил каблуком по скуле и принялся заливисто ругаться.

– Не трожь самоубийцу, – посоветовал осторожный Богомаз, укрывшийся за щитком от станкового пулемета, вдавленного в землю. – Какое тебе дело, чему он решил посвятить остаток своей жизни? О своей подумай.

– Так жалко же обоих, дураков… – скрипнул Пастухов.

У Литвинова получалось! Он полз, смешно отставив задницу, перебирал руками. Словно чувствовал, куда прилетит – откатился в сторону, и пули взрыли землю там, где он только что находился. Нырнул в воронку, вывалился с обратной стороны и вскоре уже возился рядом с жалобно стонущим Пупкиным, отрывал его от проволоки, потом схватил за ногу, поволок, отдуваясь от усердия, вращая плохо видящими глазами. «А ведь его пули не берут! – поразился Зорин. – Бывает же такое. Неудачник-счастливчик – это что-то новенькое…» Пули и правда выли у Литвинова над головой, пахали землю под локтями, еще одна угодила в Пупкина – несчастного выгнуло дугой… Пыхтя, как паровоз, он втащил раненого под наполовину обвалившийся обрыв, скорчился, принялся обуздывать разгулявшееся дыхание.

– Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца… – как-то смущенно пробормотал Пастухов. – Литвинов, Вася мертв, какого хрена ты припер нам покойника?

– Не может быть! – вскричал Литвинов, вскинул голову, вокруг которой мгновенно, словно комары, зажужжали пули, схватил Васю за воротник, затряс, как грушу. С губ паренька стекала кровь, глаза его были приоткрыты, он уже ни на что не реагировал…

– Литвинов подтвердил свою репутацию, – невозмутимо прокомментировал Богомаз. – Самому – ни хрена, а все вокруг него вынуждены страдать.

Внезапно на левом фланге разгорелась яростная стрельба. Позднее выяснилось, что солдаты первого взвода, пользуясь кутерьмой на фронте, незаметно подкрались к немецким окопам и лихим броском завладели частью траншеи.

– Рота, в атаку! – взревел капитан Негодин. Не воспользоваться таким подарком было бы глупо. Никто уже не сомневался, что высота будет нашей.

– Не надо, мы сдаемся! – проорали сверху на хорошо поставленном русском языке.

Солдаты онемели от изумления. Кто-то начал подниматься, но передумал, видя, что товарищи не спешат. Над позициями зависла оглушительная тишина, было слышно, как в дальнем лесу чирикают птички, мало впечатленные войной, а где-то далеко на севере звучат глухие разрывы снарядов. Начальство тоже помалкивало – видно, переваривало приятное известие.

– Повтори! – крикнул кто-то из солдат.

– Глухой, что ли? – отозвались сверху. – Сдаемся мы, русским языком тебе сказано! Не стреляйте!

– А почему русским? – не понимали солдаты.

– А потому что русские мы! – прокричал другой голос.

– А какого хрена вы русские? – взревел несдержанный Заркаев. – У вас вон каски немецкие!

– Дубина! – прокричал третий голос. – Мы третья рота четвертого полка 29-й гренадерской дивизии «РОНА»! Из-под Варшавы нас перевели! Мы не хотим воевать, мужики!

– А потому что проигрываете – вот и не хотите воевать! – прозрел кто-то. – Если бы выигрывали – хрен бы сдались!

– Предатели, что ли? – туго соображал Заркаев.

– Сам ты предатель! – обиженно отозвались из окопов. – Мы Русская освободительная народная армия!

– От кого освобождаете-то? – поинтересовался Мошкин.

– От большевиков! От евреев! От комиссаров!

– А что не так с комиссарами и большевиками? – удивился не успевший пострадать от режима Мошкин.

– Ну вот, – недовольно пробормотал Богомаз, – опять евреям ни за что досталось… Товарищ капитан! – выкрикнул он – Мы в атаку-то идем, или как? Или разговоры с ними разговаривать будем? Вам не обидно, нет? Вы ведь у нас и еврей, и большевик, и комиссар.

– На месте! – прорычал Лившиц. А Негодин добавил:

– Эй, вы там, в окопах, ладно, выходите, бросайте оружие! Посмотрим, что за овощи вы такие!

– А ведь дивизия-то эсэсовская… – пробормотал лежащий рядом с Зориным Гоберник. И добавил на неожиданно приличном немецком: – «Ваффен гренадир дивизион дер эс эс РОНА». Бывшее детище бригаденфюрера СС Бронислава Каминского, отъявленный антисоветский сброд. Неужели наши мудрые командиры в плен их брать собрались?

Об упомянутом феномене Зорин имел отрывочные сведения. Сначала была Русская освободительная народная армия Локотского самоуправления, зверствующая в Белоруссии, потом «Народная бригада Каминского», штурмовая бригада СС «РОНА», потом дивизия. Сформированная из убежденных врагов советской власти, из отъявленного сброда без моральных установок, она подчинялась жесткой дисциплине и, как ни странно, являлась боеспособным формированием, заявившем о себе во многих сражениях. Каратели Каминского зверствовали под Лелелем и Локотом в Белоруссии, под Севском, успешно действовали против партизан и мирных жителей. Дивизия РОНА была своеобразным рекордсменом по количеству военных преступлений в отношении гражданских лиц. Когда 1 августа Армия Крайова подняла восстание в Варшаве, туда были брошены не задействованные на фронте немецкие части, в том числе и отряд Бронислава Каминского. Они неплохо воевали против восставших поляков, но прославились не этим.

С первого же дня подразделения РОНА втянулись в массовые грабежи, погромы и расстрелы мирных жителей, уничтожая всех без разбора. Расстрелы во дворах варшавских улиц продолжались несколько недель. Такое поведение оголтелой русской пьяни вызывало возмущение даже привыкших ко всему военнослужащих вермахта. Командование немецкой группировки направляло протест на действия бригады высоким покровителям Каминского в Берлин. Неоднократно комбриг получал приказы умерить аппетиты, но отказывался их выполнять, считая, что его подчиненные имеют право на мародерство и расстрелы – ведь они потеряли свое имущество в России. Подчиненные Каминского только в Варшаве уничтожили более 200 тысяч мирных жителей. Такого беспредела не вынесли даже немцы. По слухам, в конце августа Каминский был расстрелян зондеркомандой – хотя сомнительно, что немцы решились бы казнить генерала войск СС, имеющего покровительство самого Гиммлера. По другим слухам, его убили партизаны, хотя какая, в сущности, разница, от чьей руки погиб мерзавец.

– Не стреляйте, мы идем! – орали окопавшиеся на высоте.

– Давайте, давайте, милости просим! – отзывались советские солдаты.

Они поднимались – сначала робко, опасаясь шальной пули, потом выпрямлялись в полный рост, бросали оружие, небрежно поднимали руки и медленно спускались с высоты. Крепкие мужики со славянскими мордами и в немецкой форме. На левых рукавах шевроны, окаймленные черной бахромой, – Георгиевский крест на белом фоне, вверху четыре буквы: РОНА. Черные петлицы с тем же крестом, но уже немного стилизованным – с перекрещенными мечами. По лицам сдающихся как-то не было заметно, что они раскаиваются в измене Родине. Многие украдкой ухмылялись, у других физиономии были спокойные. Практически никто не выказывал страха. Их спускалось с высоты человек семьдесят. Многие были подстрелены – зажимали кровоточащие раны. Идущий впереди – со знаками различия ротенфюрера и двойной стреловидной нашивкой на пилотке – приветливо помахал поднятыми руками:

– Гутен таг, комрады? Уж извиняйте, что сразу не сдались и все такое, да постреляли ваших чуток.

Буря клокотала в ожесточенных сердцах и вот плеснула! Зароптали солдаты, кто-то поднял автомат, но кульминацией стал львиный рык Болотного, у которого от гнева кровь отлила от лица. Он вырвал у пулеметчика станковый ДШК, на который тот опирался, и проорал:

– Мужики, да они еще и издеваются над нами! Столько парней положили, так еще и глумятся, суки! Ох, я их сейчас освобожу – и от большевиков, и от комиссаров!